Светлана Дроздова – Легенда о Зеркальном Королевстве. Книга 8 (страница 6)

Часть вторая. Каменная лихорадка

IV

Они выступили через четверть часа. Эйнар шёл первым, за ним — Ирис, за ней — Лис, Рагнар, Эйрик, Орм и восемь отборных «Волков». Те, кто мог ещё держать оружие. Те, кто не боялся темноты. Те, кто не спрашивал, зачем они идут. Они знали. Не спрашивали. Просто шли.

Солнце поднялось над горами, разогнав утренний туман, но не принеся тепла. Небо было серым, низким, с рваными облаками, которые плыли медленно и важно, словно у них было много времени. Ветер дул с севера, холодный, колючий, пахнущий снегом и мёрзлой землёй, и в этом ветре, в этом холоде, в этом ожидании было что-то, от чего даже «Волки», видавшие виды, замерли на месте.

Тропа, которую выбрала Лис, была старой, почти забытой — она вилась между камнями, поднималась на осыпи, спускалась в сухие русла ручьёв, и местами её было почти не видно. Но Лис вела уверенно, её единственный глаз — живой, острый, почти хищный — сканировал землю, стены, горизонт. Она искала след. Не тот, который оставляют обычные люди — чёткий, глубокий, с рисунком подошвы. Другой. Тот, который оставляет тот, кто уже не человек. Тот, кто между. Между памятью и забвением. Между именем и пустотой.

Она нашла его через час. Отпечаток босой ноги на влажной земле у подножия осыпи — маленький, узкий, с длинными пальцами. След был свежим — она определила это по тому, как земля ещё держала форму, не осыпалась, не расплылась от утренней росы. Время? Четыре, пять, шесть часов назад. Лира прошла здесь. Или её пронесли. Или повели.

— Она здесь, — сказала Лис, и её голос был ровным, спокойным, но в этом спокойствии чувствовалась сталь. — След свежий. Мы идём правильно. Не сбились.

— Сколько до Ущелья? — спросил Рагнар, и его голос дрогнул. Он шёл сразу за Лис, сжимая в правой руке меч — длинный, двуручный, с чёрной, маслянистой рукоятью. Левая рука, перевязанная после боя в ущелье, всё ещё болела, но он не жаловался. Жаловаться было некому. И незачем.

— Если идти без привалов — к полуночи, — ответила Лис, и она подняла голову, посмотрела на Эйнара. В её единственном глазу — живом, остром, почти хищном — был вопрос. Не страх — вопрос. «Ты уверен? Ты знаешь, что мы идём? Ты готов?».

Эйнар не ответил. Не мог. Не хотел. Он просто кивнул — один раз, коротко, резко, как отдают честь. Лис кивнула в ответ. И этого было достаточно.

V

Первый час прошёл в тишине. Люди шли молча, и их шаги были тихими, почти бесшумными. Только дыхание. Только запах пота и старой кожи. Только хруст гравия под сапогами. И тишина. Та самая, которая была плотнее любой ночи, тяжелее любого камня.

Эйнар шёл первым, и его шаги были быстрыми, уверенными, почти лёгкими. Он не опирался на посох — обсидиановый клинок был закреплён на поясе, в новой, обсидиановой же ножне. Левая рука, скрытая протезом, висела вдоль тела — чёрная, маслянистая, пустая. Она не болела. Не давила. Не напоминала о себе. Она была частью Эйнара. Как шрам. Как имя. Как память, которая умирала, но не хотела сдаваться.

За ним шла Ирис. Её лицо было бледным, почти прозрачным, и она кашляла — сухо, рвано, почти нечеловечески. Дым Тоомаса забился в лёгкие, и она не могла откашляться. Но она не останавливалась. Не жаловалась. Не просила помощи. Она шла, потому что если она остановится — Эйнар уйдёт без неё. А уходить без неё он не имел права.

— Ирис, — сказал Орм, идя рядом с ней, — ты должна пить. Твой кашель становится хуже. Дым не выходит из лёгких. Если не остановиться — ты упадёшь.

— Я не упаду, — ответила Ирис, и её голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. Но в этой ровности, в этом спокойствии, была усталость. Такая же, как у всех. Такая же глубокая. Такая же тяжёлая. — Я не могу упасть. Если я упаду — он остановится. А если он остановится — она умрёт. Я не хочу, чтобы она умирала. Я хочу, чтобы она жила. Даже если для этого нужно кашлять до крови. Даже если мои лёгкие разорвутся. Я буду идти. Клянусь.

Орм смотрел на неё долго, изучающе. Потом медленно кивнул — так кивают, когда слышат правду, которую знали, но боялись признать.

— Хорошо, — сказал он, и он достал из своей сумки последнюю флягу с водой, протянул ей. — Пей. Не много — глоток. Чтобы смочить горло. Дальше будет хуже. Вода понадобится раненым. Но один глоток — твой.

Ирис взяла флягу, отпила глоток. Вода была холодной, почти ледяной, и она обожгла горло, но кашель на мгновение стих. Она вернула флягу Орму, и он спрятал её обратно в сумку.

— Спасибо, — сказала она, и слово это прозвучало странно, чужеродно в этом месте, где благодарили только за кровь и жизнь, а за воду — никогда.

— Не благодари, — ответил Орм, и он отвернулся. — Мы все умрём, если не будем помогать друг другу. Я не хочу умирать. Не здесь. Не сейчас. Не от жажды.

VI

Второй час был тяжелее первого. Тропа пошла вверх, петляя между огромными, замшелыми валунами, которые нависали над головой, как каменные своды, как могильные плиты, как память. Ноги устали, спины болели, глаза слипались. Люди дышали тяжело, хрипло, и пот смешивался с пылью, превращаясь в серую, маслянистую корку на лицах.

Лис подняла руку — сигнал остановки. Её единственный глаз сверкал в сером свете, как уголь, как лезвие, как надежда. Она остановилась на полшага, прислушалась, вглядываясь в серую, каменную даль. Её ноздри раздувались — она чуяла то, что не могли учуять другие. Запах страха. Запах усталости. Запах скверны, которая была где-то рядом.

— Там, впереди, — сказала она, и голос её был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как удар. — За поворотом. Я чую след. Свежий. Очень свежий. Ей не больше четырёх часов. Может быть, меньше.

— Тогда идём быстрее, — сказал Эйнар, и он ускорил шаг.

Ворн догнал его, схватил за правое плечо — не грубо, но твёрдо. Его лицо было бледным, почти белым, и под кожей пульсировали голубые жилки, как трещины на старом льду.

— Пустой, — сказал он, и его голос был низким, рокочущим, но в нём появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на усталую, горькую просьбу. — Люди не выдерживают. Посмотри на них. Они на пределе. Ещё час такой гонки — и они начнут падать. Не камни — они сами. Мы не сможем нести всех. Ты должен дать им отдых. Хотя бы двадцать минут. Хотя бы десять.

Эйнар остановился. Повернулся к отряду. «Волки» стояли, тяжело дыша, опираясь на копья и мечи, и их лица были бледными, почти прозрачными, и в глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками, и тёмных, глубоких, с красными прожилками — была усталость. Такая же, как у Ворна. Такая же глубокая. Такая же тяжёлая.

— Двадцать минут, — сказал Эйнар, и его голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Но не здесь. За поворотом. Я хочу видеть след. Потом — отдых.

Он повернулся и пошёл дальше. Люди пошли за ним. Молча. Без жалоб.

VII

Они нашли место для привала у старой, полуразрушенной стены — остатков сторожки, которую когда-то построили здесь, в горах, для защиты от лавин или от врагов. Стена была сложена из чёрного, маслянистого камня, который блестел в свете полуденного солнца, как зеркало, как лёд, как пустота. Но в ней ничего не отражалось. Только тьма. Только ожидание. Только страх.

Люди упали на землю, прислонившись спинами к холодным, шершавым камням. Кто-то пил из фляг — короткими, жадными глотками. Кто-то просто сидел, закрыв глаза, и его губы шевелились, произнося имена тех, кого не было рядом. Кто-то спал — прямо на камнях, подстелив под себя плащи, и его дыхание было ровным, спокойным, почти механическим.

Эйнар не спал. Он стоял у края тропы, глядя на юго-запад, туда, где за горами, за лесами, за границей пустоты, ждало Ущелье Чёрного Ворона. Ждала крепость. Ждала Лира. Ждала пустота. Ждал конец — или начало.

— Ты должен отдохнуть, — сказала Ирис, подходя к нему. Её лицо было бледным, почти прозрачным, и она кашляла — сухо, рвано, почти нечеловечески. — Даже ты не можешь идти без сна. Твои глаза закрываются. Я вижу.

— Я отдохну, когда найду её, — ответил он, и его голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. Но в этой ровности, в этом спокойствии, была тяжесть. Тяжесть сомнения. Тяжесть страха. Тяжесть памяти.

Ирис смотрела на него долго, изучающе. Потом медленно кивнула — так кивают, когда слышат правду, которую знали, но боялись признать.

— Хорошо, — сказала она, и она села на камень рядом с ним, положила голову ему на плечо. — Тогда я посижу с тобой. Чтобы ты не уснул стоя. Или уснул — но не упал. Какая разница?

— Никакой, — ответил Эйнар, и он не отстранился.

Часть третья. Раскол в движении

VIII

Двадцать минут истекли. Эйнар поднялся первым, не говоря ни слова. Он просто встал и пошёл. Остальные поднялись молча. Никто не просил ещё минуту. Даже Ворн.

Они шли теперь медленнее, но упрямее. Ноги дрожали, спины болели, глаза слипались, но никто не жаловался. Жаловаться было некому. И незачем.

Через час пути, когда солнце уже клонилось к закату, и тени становились длиннее, и холод пробирался под одежду, под кожу, в кости, молодой «Волк» по имени Эрик — тот самый, которого Ирис спасла от скверны, отрезав ногу, — споткнулся о камень и упал. Он упал лицом в щебень, не вскрикнув, не застонав, не попытавшись подняться. Он просто лежал, и его глаза были открыты, но они были пустыми — светлыми, почти бесцветными, с точечными зрачками.