Светлана Дроздова – Легенда о Зеркальном Королевстве. Книга 8 (страница 4)

На секунду ему показалось, что стена ответила. Не звуком — светом. Слабым, тёплым, почти живым. Он не был уверен. Может быть, ему показалось. Может быть, это факел дрогнул. Может быть, это память сыграла с ним шутку.

Но он прошептал:

— Жди. Я иду.

И ушёл.

Часть четвёртая. Память о надежде

X

Отряд выступил к вечеру, когда солнце уже клонилось к закату. Небо было багровым — не кровавым, а тёплым, почти живым. Оно не съедалось тьмой. Не впитывалось зеркалами. Не исчезало в пустоте. Оно просто светило. Как всегда. Как будто ничего не случилось. Как будто вчера не было двойников, и теней, и псов, и пыли, которая пела. Как будто мир не умирал, а просто спал. И наконец проснулся.

Эйнар шёл первым. Его шаги были быстрыми, уверенными, почти лёгкими. Он не опирался на посох — обсидиановый клинок был закреплён на поясе, в новой, обсидиановой же ножне. Левая рука, скрытая протезом, висела вдоль тела — чёрная, маслянистая, пустая. Она не болела. Не давила. Не напоминала о себе. Она была частью Эйнара. Как шрам. Как имя. Как память, которая умирала, но не хотела сдаваться.

За ним шла Ирис. Её лицо было бледным, почти прозрачным, и она кашляла — сухо, рвано, почти нечеловечески. Дым Тоомаса забился в лёгкие, и она не могла откашляться. Но она не останавливалась. Не жаловалась. Не просила помощи. Она шла, потому что если она остановится — он уйдёт без неё. А уходить без неё он не имел права.

За ней — Лис, Рагнар, Эйрик, Орм, восемь «Волков». Они шли молча, и их шаги были тихими, почти бесшумными. Только дыхание. Только запах пота и старой кожи. Только тишина. Та самая, которая была плотнее любой ночи, тяжелее любого камня.

Лагерь разбили у подножия скал, на границе леса, когда солнце уже село и небо стало тёмным, почти чёрным. До Ущелья Чёрного Ворона оставался ещё день пути. Может быть, полтора. Эйнар не знал. Он знал только, что они должны идти. Потому что если не они — никто. Потому что если не сейчас — никогда.

XI

Ночью, когда лагерь затих, а люди уснули — кто в палатках, кто прямо на земле, подстелив под себя плащи и сёдла, — Эйнар сидел у камня, глядя на юго-запад, туда, где за горами, за лесами, за границей пустоты, ждало Ущелье Чёрного Ворона. Он не спал. Не мог. Слишком много мыслей, слишком много страха, слишком много вопросов, на которые не было ответов.

Ирис сидела рядом, положив голову ему на плечо, и её дыхание было ровным, спокойным, почти механическим. Она не спала. Не могла. Но она не говорила. Она просто сидела, и её плечо касалось его плеча, и в этом прикосновении, в этом молчании, в этом ожидании было что-то, от чего Эйнару становилось тепло. Не телом — тем местом, где раньше была пустота. Где теперь была память. Память о тех, кто остался. О тех, кто не сдался. О тех, кто всё ещё дышал.

— Ты правда веришь, что она там? — спросила Ирис, и голос её был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как удар.

— Я верю в след, — ответил он, и его голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. Но в этой ровности, в этом спокойствии, была тяжесть. Тяжесть сомнения. Тяжесть страха. Тяжесть памяти. — Я верю в то, что она назвала имя Бьорна, когда неизвестный касался её лица. Она боролась. Пока она боролась — она была человеком. Может быть, ещё есть время.

— А если нет? — спросила Ирис, и она подняла голову, посмотрела ему в глаза. В её глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками на белках — была тревога. Не страх — тревога.

— Тогда я узнаю, во что её превратили, — ответил Эйнар, и он сжал её руку — правую, живую, тёплую. — И помогу ей исчезнуть по-человечески. Не как тени. Не как отражению. Не как пустоте. Как Лире. Как «Волчице». Как той, кто не сдалась.

Она сжала его руку в ответ. И в этом переплетении, в этой тесноте, в этой боли, было что-то, от чего Эйнару стало тепло. Не телом — тем местом, где раньше была пустота. Где теперь была память.

XII

Лис и Эйрик ушли в ночную разведку к ущелью, когда луна скрылась за облаками и стало темно, как в Нижнем Колодце, как в пустоте, как в конце всего. Они двигались бесшумно, как тени, как призраки, как память. Их следы на влажной земле были едва заметны — только для того, кто знал, куда смотреть.

Они вернулись через несколько часов, когда небо на востоке начало светлеть — не рассветом, той бледной, болезненной желтизной, которая не обещает тепла, только напоминает, что ночь кончилась, а тяжесть осталась. Их лица были бледными, почти прозрачными, и в глазах — единственном глазу Лис и тёмных, живых, человеческих глазах Эйрика — было напряжение. То самое, которое бывает у зверя, когда он чует опасность, но не знает, откуда она придёт.

— Ущелье пустое, — сказала Лис, и её голос был ровным, спокойным, но в этом спокойствии чувствовалась сталь. — Ни двойников. Ни теней. Ни псов. Ничего. Только камни. Только пыль. Только тишина. Но крепость стоит. Я видела её издалека. Чёрные стены, узкие окна, высокие башни. Она не выглядит разрушенной — она выглядит спящей. Как будто ждёт. Как будто знает, что мы придём.

— Ты видела следы? — спросил Рагнар, и его голос дрогнул.

— Да, — ответил Эйрик, и он кивнул. — Следы Лиры. Они ведут прямо к крепости. К главным воротам. Она не сворачивала. Не пряталась. Не пыталась убежать. Её вели. Или она уже не хотела убегать.

Эйнар смотрел на юго-запад, туда, где за горами, за лесами, за границей пустоты, ждало Ущелье Чёрного Ворона. Ждала крепость. Ждала Лира. Ждала пустота. Ждал конец — или начало.

— Завтра мы идём туда, — сказал он, и его голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Все. Не оставляем никого. Если она там — мы вернём её. Если её там нет — мы узнаем, куда её увели. И пойдём дальше. Потому что если не мы — никто. Потому что если не сейчас — никогда. Потому что я — Эйнар. Зеркальный Пророк. И я не сдаюсь.

XIII

В полночь, когда луна выглянула из-за облаков — бледная, холодная, почти мёртвая, — Эйнар увидел их.

Две тени на дальнем гребне.

Одна была длинной, тонкой, с неестественными пропорциями. Та самая, которую он видел в зале у горна, когда неизвестный вышел из зеркала. Та самая, которая касалась лица Лиры. Та самая, которая забрала её память. Она стояла неподвижно, и её чёрный плащ не колыхался на ветру — он висел, как висит знамя в безветренном зале, как саван над могилой, как память над забвением.

Рядом с ней — вторая тень. Хрупкая, сбитая, с чёрной повязкой на правом глазу. Лира. Она стояла, как вкопанная, и её лицо было бледным, почти прозрачным в свете луны. Но в этом лице, в этой бледности, в этой прозрачности, Эйнар не узнал её. Не потому, что она изменилась — потому, что в ней не было того, что делало её Лирой. Не было огня в единственном глазу. Не было напряжения в плечах. Не было того, как она держала голову — чуть набок, как будто прислушивалась к чему-то, чего не слышали другие.

Она стояла прямо. Глаза её были открыты, но они были пустыми — светлыми, почти бесцветными, с точечными зрачками. Как у двойника. Как у тени. Как у пустоты.

Эйнар смотрел на неё, и в его груди — там, где раньше билось сердце, а теперь пульсировала пустота — что-то шевельнулось. Не боль — память о боли. Он вспомнил, как она училась держать меч. Как она падала, вставала, падала снова. Как она сказала: «Я не боюсь пустоты. Пустота боится меня».

Теперь пустота не боялась её. Теперь пустота держала её за руку.

— Лира, — прошептал он, и имя это прозвучало не как вопрос — как молитва.

Тени не ответили. Не двинулись. Не исчезли. Они стояли на гребне, смотрели на лагерь, на Эйнара, на его спящую фигуру, сжатую в кресле у потухшего костра. Они не двигались. Не дышали. Не ждали. Они просто были. Как пустота. Как память. Как имя, которое исчезает.

А потом — они исчезли. Растворились в темноте. Стали ничем. Как и те, кому они принадлежали. Только холод на затылке остался. И тишина. Которая ждала. Которая всегда ждала. У которой было время. Вечность.

XIV

Эйнар не спал до рассвета. Сидел, сжимая в правой руке клочок ткани от рукава Лиры, и смотрел на юго-запад, туда, где за горами, за лесами, за границей пустоты, ждало Ущелье Чёрного Ворона. Ждала крепость. Ждала Лира. Ждала пустота. Ждал конец — или начало.

Перед глазами его не было надежды — Хозяин зеркал забрал её, заплатив за запечатывание колодца. Но была память. Память о надежде. О том, как она грела. О том, как она вела. О том, как она шептала: «Ты сможешь. Ты победишь. Ты выживешь».

Он не чувствовал её. Но помнил. И этого было достаточно, чтобы идти.

Ирис спала рядом, положив голову ему на плечо. Её дыхание было ровным, спокойным, почти механическим. Она держала его. Не давила — держала. Как человек держит человека. Как память держит имя. Как надежда держит тех, кто не сдаётся.

И этого было достаточно.

Утром — в путь.

КОНЕЦ ГЛАВЫ 21

ГЛАВА 22. ФОРСИРОВАННЫЙ МАРШ

Часть первая. Кости и сталь

I

Лагерь у подножия скал проснулся не от крика — от холода. Не того, привычного, северного, который пробирается под одежду, как змея, и сворачивается кольцами у позвоночника. Холод был другим: глубинным, идущим не снаружи — изнутри. Из камней, из пыли, из той самой чёрной, маслянистой памяти, которая осталась после того, как Хозяин зеркал забрал надежду Эйнара. Он лежал на дне лагеря, как туман, как предчувствие, как имя, которое стирают с могильной плиты, но оно всё ещё различимо, если смотреть под определённым углом.