Светлана Дроздова – Легенда о Зеркальном Королевстве. Книга 8 (страница 3)

VI

Эйнар выслушал Лис молча, не перебивая, не задавая вопросов. Сидел на камне у потухшего горна, его лицо было бледным, почти прозрачным, и в глазах — серых, усталых, с красными прожилками на белках — не было страха. Был холод. Холод человека, который видел слишком много смертей, чтобы удивляться, и слишком много лжи, чтобы верить.

— След ведёт на юго-запад, — сказала Лис, и её голос был ровным, спокойным, но в этом спокойствии чувствовалась сталь. — В Ущелье Чёрного Ворона. Я не пошла дальше — слишком опасно одной. Но след свежий. Ей не больше восьми часов. Может быть, меньше.

— Она жива? — спросил Рагнар, и его голос дрогнул. Он стоял в трёх шагах от Эйнара, сжимая меч так, что костяшки побелели. Его лицо было бледным, почти белым, и под кожей пульсировали голубые жилки, как трещины на старом льду.

— Не знаю, — ответила Лис, и она покачала головой. — Я не видела её. Только следы. Но следы странные. Неестественные. Как будто её ведут. Или несут. Или она уже не человек.

Альрик поднял голову от пустого мешка. Его лицо было бледным, почти белым, и под кожей пульсировали голубые жилки, как трещины на старом льду.

— Ущелье Чёрного Ворона, — повторил он, и его голос был сухим, шуршащим, как осенние листья. — Там есть старая крепость. Её построили ещё до Корвуса, до Стекла, до пустоты. В ней жили те, кто не хотел отражаться. Те, кто замуровал все зеркала в своих домах. Те, кто боялся не врагов — собственных теней. Говорят, они ушли в горы, когда пустота пришла. Или не ушли — остались. Или не остались — исчезли. Какая разница? Крепость стоит до сих пор. Пустая. Тёмная. Холодная. Даже звери обходят её стороной.

— Ты был там? — спросил Эйнар, и его голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти.

— Нет, — ответил Альрик, и он покачал головой. — Но я слышал. Пыль Стекла пела об этом месте. Не громко — тихо. Далёко. Почти не слышно. Но пела. Она пела о том, что там нет отражений. Совсем. Ни в камне, ни в металле, ни в воде. Только тьма. Только память. Только имя, которое исчезает.

Эйнар смотрел на карту, начерченную углём на бересте. Ущелье Чёрного Ворона было обозначено косой чертой — Альрик когда-то сказал, что туда лучше не ходить. Крепость — чёрным квадратом в центре ущелья. Ни дорог, ни троп, ни水源. Только камни. Только пыль. Только пустота.

— Я пойду, — сказал он, и это был не вопрос — утверждение.

Часть третья. Клятва у стены

VII

Ворн шагнул вперёд, его лицо было бледным, почти белым, и под кожей пульсировали голубые жилки, как трещины на старом льду. Он смотрел на Эйнара, и в его глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками — была не ярость — усталость. Такая же, как у всех. Такая же глубокая. Такая же тяжёлая.

— Ты не должен туда идти, Пустой, — сказал он, и его голос был низким, рокочущим, как камни, которые перетирают друг друга в водяной мельнице. — Мы только что вышли из этого ада. Мы потеряли Лиру. Мы потеряли двух «Волков» ночью — их нашли мёртвыми у восточного выхода, с пустыми глазами и выжженной памятью. У нас нет воды на неделю. Нет еды на три дня. Нет лекарств даже для своих. А ты хочешь идти в Ущелье? За призраком? За тенью? За той, кто уже не человек?

— Она человек, — сказал Рагнар, и его голос дрогнул. — Она была человеком. И осталась. Даже если её память выжгли. Даже если её тело стало гладким, как стекло. Она назвала имя Бьорна, когда неизвестный касался её лица. Она боролась. Она не сдалась. А ты хочешь бросить её? Как бросают раненых, когда не могут нести? Как бросают мёртвых, когда некому их хоронить? Я не брошу. Я — «Волк». Волки не бросают своих.

— Мы не бросаем, — ответил Ворн, и в его голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на усталую, горькую правду. — Но мы не должны умирать все. Если вы пойдёте в Ущелье — вы умрёте. Не сегодня — завтра. Не завтра — через неделю. Но умрёте. А кто тогда пойдёт к перевалам? Кто предупредит союзников? Кто расскажет им о пустоте, о двойниках, о Хозяине зеркал? Кто?

— Ты, — сказал Эйнар, и он поднялся, опираясь на правую руку. Повязка на костяшках набухла кровью, но он не обратил на это внимания. — Ты пойдёшь к перевалам. Ты возьмёшь раненых. Ты возьмёшь Тоомаса, если он согласится. Ты пойдёшь к союзникам и расскажешь им всё. О пустоте. О двойниках. О Хозяине зеркал. О том, что мы сделали. О том, что мы не сдались. Ты будешь нашей памятью, Ворн. Нашим именем. Нашей надеждой. А мы пойдём в Ущелье. За Лирой.

Ворн смотрел на него долго, изучающе. Потом медленно покачал головой — не отрицая, не утверждая, а как-то странно, почти печально.

— Хорошо, Пустой, — сказал он, и он отвернулся, пошёл проверять повозки. — Иди. Но возвращайся. Или не возвращайся — но не заставляй нас ждать слишком долго. У нас нет времени на вечность. У нас есть только этот день. И следующий. И, может быть, ещё один.

VIII

Эйнар решил разделить отряд.

Ворн с десятью «Волками» и ранеными остаётся в штольнях Тоомаса. Они будут ждать три дня — если Эйнар не вернётся, пойдут к перевалам, к союзникам. Ирис сначала отказалась оставаться: «Я не брошу тебя. Я пойду с тобой. Я нужна там — бинты, мази, отвары. Раненые понадобятся. Ты понадобишься».

Эйнар не спорил. Не уговаривал. Не приказывал. Он посмотрел на неё, и в его глазах — серых, усталых, с красными прожилками на белках — было что-то, чего она не видела раньше. Не гнев, не обиду, не усталость. Просьбу.

— Ты нужна мне, — сказал он, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. Но в этой ровности, в этом спокойствии, была просьба. Не приказ — просьба. — Не здесь — там. В Ущелье. Если Лира ещё жива — ей понадобится целитель. Если она не жива — мне понадобится тот, кто помнит, как держать за руку. Иди со мной, Ирис. Пожалуйста.

Она смотрела на него долго, изучающе. Потом медленно кивнула — так кивают, когда слышат правду, которую знали, но боялись признать.

— Хорошо, — сказала она, и она взяла его за правую руку — живую, тёплую, настоящую. — Я пойду с тобой. Всегда. Пока ты идёшь. Пока ты помнишь. Пока ты не сдаёшься.

В итоге в малый отряд вошли: Эйнар, Ирис, Лис, Рагнар, Эйрик, Орм и восемь отборных «Волков» — те, кто мог ещё держать оружие, кто не боялся темноты, кто не спрашивал, зачем они идут. Они знали. Не спрашивали. Просто готовились.

Тоомас вышел их проводить. Он нёс три последние шашки «Канопы» — тяжёлый, маслянистый дым, который висит четверть часа и душит отражения. Он отдал их Эйнару, и его руки — огромные, обожжённые, покрытые шрамами и ожогами — дрожали.

— Они тебе понадобятся, Пророк, — сказал Тоомас, и его голос был низким, рокочущим, как камни, которые перетирают друг друга в водяной мельнице. — В Ущелье нет зеркал, но есть тени. Тени, которые не отражаются. Дым слепит их. На время. На четверть часа. Успей за это время сделать то, зачем идёшь. Или не успей — но попытайся. Какая разница?

— Никакой, — ответил Эйнар, и он спрятал шашки за пазуху, туда, где под рубахой билось сердце. Бледно, редко, почти беспомощно. Но билось.

IX

Перед выходом Эйнар вернулся к стене в восточной башне. Один. Никто не пошёл за ним. Даже Ирис осталась у входа, не решаясь нарушить его молчание.

Он стоял перед серым, маслянистым, мёртвым камнем, и в его глазах — серых, усталых, с красными прожилками на белках — не было страха. Был холод. Холод человека, который видел слишком много смертей, чтобы удивляться, и слишком много лжи, чтобы верить. Но в этом холоде, в этой глубине, в этом ожидании, было что-то ещё. Не надежда — память о надежде.

Он вынул обсидиановый клинок. Чёрная сталь блеснула в свете тусклого факела, который он принёс с собой. Клинок был чистым — ни пыли, ни крови, ни памяти. Только холод. Только пустота. Только ожидание.

Эйнар сделал надрез на правой ладони — поверх вчерашних ран, поверх повязки, поверх памяти. Кровь потекла по пальцам — тёмная, густая, почти чёрная. Она капала на каменный пол, на серую, маслянистую пыль, и пыль впитывала её, как губка, как пустота, как забвение.

— Я не надеюсь вернуть тебя, — сказал он, и его голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как клятва. — Хозяин зеркал забрал мою надежду. Я не чувствую её. Только помню. Я помню, как ты училась держать меч. Как ты падала, вставала, падала снова. Как ты сказала: «Я не боюсь пустоты. Пустота боится меня». Ты была права. Пустота боялась тебя. Потому что ты помнила. Потому что ты не сдавалась. Потому что ты была человеком.

Он поднял руку, и кровь капнула на стену. Капля — тёмная, густая, почти чёрная — потекла по серому камню, не впитываясь, не исчезая. Она оставила след. Тонкий, тёмный, почти незаметный. Но след.

— Я клянусь, — сказал Эйнар, и его голос стал твёрже, почти стальным. — Я пойду по твоему следу. Найду тебя. Или узнаю, что с тобой стало. Даже если для этого придётся войти в зеркало вслед за неизвестным. Даже если за ним — только пустота. Даже если я не вернусь. Я клянусь. Памятью. Именем. Кровью.

Он убрал клинок, зажал рану левой рукой — протезом, чёрным, маслянистым, пустым. Протез не чувствовал боли. Не чувствовал тепла. Не чувствовал ничего. Но он держал. Крепко. Надёжно. Как обещание.