Светлана Дроздова – Легенда о Зеркальном Королевстве. Книга 8 (страница 1)

Светлана Дроздова

Легенда о Зеркальном Королевстве. Книга 8

ГЛАВА 21. ЛИРЫ НЕТ

Часть первая. Пустое место

I

Эйнар проснулся не от холода, не от крика, не от того липкого, тяжёлого предчувствия, которое последние дни стало таким же привычным, как собственное дыхание. Он проснулся от отсутствия. Не тишины — тишина была всегда, плотная, как смола, как та настойка немоты, которую Хельга влила в него много лет назад. Отсутствие было другим: острым, почти физическим, как будто из мира вынули что-то, что должно было быть здесь, но исчезло, оставив после себя не пустоту — зияющую, кровоточащую дыру.

Он лежал на спине, глядя в чёрный, каменный потолок штольни, и не считал удары своего сердца. Раньше он считал всегда. Проверял, не пропустило ли оно очередной такт, не стало ли реже, не остановилось ли вовсе. Теперь сердце билось ровно, спокойно, почти механически. Как у человека, который никогда не платил. Как у того, кто не носил в себе Стекло. Но он платил. Он носил. И сердце билось ровно только потому, что биться было почти нечем.

Правая рука, перевязанная чистой белой тканью, лежала поверх шерстяного одеяла. Ирис наложила повязку ещё вчера, когда они вернулись из восточной башни. Кожа на костяшках была содрана — не мечом, не осколком, а собственными ударами о протез неизвестного, когда он пытался удержать Лиру. Повязка была белой, но Эйнар знал: под ней, на бинтах, уже проступили тёмные, маслянистые пятна. Не кровь — что-то другое. Что-то, что не хотело сворачиваться, не хотело сохнуть, не хотело исчезать. Память о том, что он не успел.

Левая рука, скрытая протезом из обсидиана и старой кожи, покоилась на груди. Протез был чёрным, маслянистым, пустым. Он не блестел, не отражал свет, не притягивал взгляда. Тоомас сковал его за одну ночь — лёгкий, прочный, почти невидимый в темноте. «Он не даст тебе силы, Пророк, — сказал тогда кузнец. — Но он не даст тебе забыть, что ты заплатил. Каждый раз, когда ты поднимешь эту руку, ты вспомнишь, чего она стоила. Это не подарок. Это напоминание».

Эйнар помнил. Он помнил всё. Каждое имя, каждое лицо, каждую смерть. И свою руку. И свою надежду, которую отдал Хозяину зеркал. И Лиру.

Особенно Лиру.

Он повернул голову. Рядом, на лежанке из еловых веток и старого плаща, никого не было. Ирис спала в другом конце штольни, у повозки с ранеными — она провела там всю ночь, вливая в умирающих последние отвары из сушёных трав, которых оставалось всё меньше. Эйнар не звал её. Не хотел. Он должен был привыкнуть к тому, что её нет рядом. Что её никогда больше не будет рядом. Что она ушла туда, откуда не возвращаются. Или возвращаются, но уже не теми. Или возвращаются, но не помнят, зачем уходили.

Он сел, опираясь на правую руку. Колени не дрожали. Пальцы ног, босые, коснулись холодной, влажной земли, и он не отдёрнул их — принял холод как данность, как напоминание о том, что он жив, а живое чувствует. Но чувствовал ли он? Он не знал. Он знал только, что его тело двигается, дышит, сжимает кулаки. А внутри — ничего. Пустота. Не та, абсолютная, всепоглощающая, которая жила в колодце, а другая — человеческая. Пустота того, кто перестал надеяться. Кто помнит, что такое надежда, но не чувствует её.

Пальцы правой руки, сжатые в кулак, что-то зажали. Эйнар разжал их медленно, осторожно, как будто боялся, что то, что он держит, рассыплется при первом же движении.

Клочок ткани. Серый, потёртый, с волчьей головой на нашивке. Край был рваным — он оторвал его от рукава Лиры, когда неизвестный утягивал её в зеркало. Ткань была холодной — не просто холодной, а абсолютно холодной, как обсидиан, как вода в колодце мёртвой деревни, как пустота. Но в этом холоде, в этой глубине, в этом ожидании, Эйнар чувствовал не пустоту — память. Память о ней. О том, как она смеялась. О том, как она плакала. О том, как она держала меч.

Он поднёс клочок к лицу, вдохнул. Ткань пахла железом, потом и ещё чем-то — сладковатым, приторным, почти тошнотворным. Запахом пустоты. Но в этом запахе, в этом ожидании, в этой пустоте, он слышал не страх — её голос. «Я не боюсь пустоты, — сказала она однажды, когда они сидели у костра, и огонь отражался в её единственном глазу. — Пустота боится меня. Потому что я помню. Потому что я не сдаюсь. Потому что я — «Волчица»».

Она не сдалась. Даже когда неизвестный коснулся её лица. Даже когда её тело стало гладким, как стекло, как лёд, как пустота. Она назвала имя брата. Она попыталась удержаться. Она боролась. Она не сдалась никогда.

А он не удержал.

Эйнар спрятал клочок за пазуху, туда, где под рубахой билось сердце. Бледно, редко, почти беспомощно. Но билось. Он будет помнить. Он всегда помнил. Даже когда память умирала. Даже когда имя исчезало. Даже когда пустота звала. Он помнил.

II

Тоомас стоял у входа в восточную башню, когда Эйнар пришёл туда. Кузнец не спал всю ночь — его лицо было бледным, почти белым, и под кожей пульсировали чёрные, маслянистые жилки. Скверна не ушла, она затихла. Ждала. Как всё в этом мире. Как пустота. Как память. Он опирался на молот, и его руки — огромные, обожжённые, покрытые шрамами и ожогами — дрожали. Не от холода — от усталости. От той глухой, беспросветной усталости, которая бывает у людей, которые слишком долго несли слишком тяжёлое бремя.

— Ты пришёл, — сказал Тоомас, и его голос был низким, рокочущим, как камни, которые перетирают друг друга в водяной мельнице. Но в этом голосе, в этой ровности, в этом спокойствии, была боль. Не физическая — метафизическая. Боль человека, который не смог защитить. Который не успел. Который не заплатил.

— Я пришёл, — ответил Эйнар, и его голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. Но в этой ровности, в этом спокойствии, была пустота. Не та, которую он носил в себе с рождения, а та, которую он приобрёл после сделки с Хозяином. Пустота того, кто перестал надеяться.

Они вошли в башню вместе. Свет факелов — тусклый, умирающий — едва освещал стены, покрытые чёрной, маслянистой слизью, которая блестела, как зеркало, как лёд, как пустота. Стена, где вчера было зеркало, стояла на месте. Серая, маслянистая, мёртвая. Ни трещины, ни намёка на бывшую дверь. Только камень. Только пыль. Только тишина.

Эйнар подошёл к стене, остановился в шаге. Положил правую руку на камень — поверх повязки, поверх содранной кожи, поверх памяти. Камень был холодным — не просто холодным, а абсолютно холодным, как обсидиан, как вода в колодце мёртвой деревни, как пустота. Он не отдёрнул руку. Он держал. Крепко. Надёжно. Как обещание.

— Она не откроется, — сказал Тоомас, и он опустился на корточки, провёл пальцами по полу у основания стены. Пальцы были чистыми — ни пыли, ни грязи, ни маслянистой слизи. Только холод. Который не проходил. — Я знал об этом зеркале много лет назад. Когда только пришёл в эти штольни. Оно было маленьким, тусклым, вмазанным в стену у самого пола, заваленным камнями. Я хотел разбить его. Испугался. Думал: если не трогать — умрёт само. Засохнет. Исчезнет. Но оно не умерло. Оно ждало. Оно всегда ждёт. У него есть время. Вечность.

Он замолчал. Тишина стала плотной, как смола. Эйнар смотрел на стену, и в его глазах — серых, усталых, с красными прожилками на белках — не было гнева. Не было обиды. Не было усталости. Было что-то другое. Понимание.

— Ты испугался, — сказал Эйнар, и это был не вопрос — утверждение.

— Испугался, — ответил Тоомас, и он поднял голову, посмотрел на Эйнара. В его белых глазах — без зрачков, без цвета — была вина. Тяжёлая, глухая, почти невыносимая. — Я испугался, Пророк. Испугался того, что зеркало откроется. Испугался того, что за ним. Испугался того, что я не смогу закрыть его. И я не закрыл. Я спрятал его в памяти. Похоронил. Забыл. А оно ждало. И дождалось.

Эйнар молчал. Долго. Так долго, что Тоомас начал считать удары своего сердца — раз, два, три, четыре, пять. Потом Эйнар медленно убрал руку от стены. Повязка на костяшках набухла кровью — тёмной, густой, почти чёрной. Он не обратил на неё внимания.

— Ты не виноват, — сказал он, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Ты испугался. Я тоже боялся. Все мы боимся. Пустота не прощает страха, но она не наказывает за него. Она просто ждёт. У неё есть время. Вечность. А у нас — только этот день. И следующий. И, может быть, ещё один. Ты не разбил зеркало тогда. Я не удержал Лиру вчера. Мы оба не заплатили вовремя. Теперь поздно. Не потому, что мы виноваты. Потому, что у нас нет времени на вину. Только на память.

Он повернулся и пошёл к выходу. Тоомас остался стоять у стены, сжимая молот так, что костяшки побелели, и его белые глаза — без зрачков, без цвета — смотрели вслед Эйнару. В них не было страха. Была усталость. Такая же, как у Эйнара. Такая же глубокая. Такая же тяжёлая.

— Прости, — прошептал Тоомас, когда Эйнар уже скрылся в темноте коридора. — Прости, Пророк. Я не спас её. Не смог. Не успел. Не заплатил.

Но Эйнар не услышал. Или услышал, но не ответил. Какая разница?

III

В главном зале штольни, у потухшего горна, уже собирались люди. Лис стояла у карты, нарисованной углём на бересте — грубой, схематичной, но узнаваемой. Единственный глаз её — живой, острый, почти хищный — сверкал в свете тусклых факелов, как уголь, как лезвие, как надежда. Но надежды в этом взгляде не было. Было напряжение. То самое, которое бывает у зверя, когда он чует опасность, но не знает, откуда она придёт.