Светлана Дроздова – Легенда о Зеркальном Королевстве. Книга 7 (страница 9)

Эйнар взял горсть пыли, растёр между пальцами. Она была холодной, почти ледяной, и в ней, в этой глубине, в этом ожидании, он почувствовал что-то. Не голоса. Не образы. Просто... присутствие. Тех, кто ушёл. Тех, кто не вернулся. Тех, кто ждал.

— Что с ней делать? — спросил он.

— Ничего, — ответил Альрик. — Она исчезнет сама. Когда перестанет быть нужной. Когда память умрёт окончательно. Или когда кто-то вспомнит тех, кто в ней остался. И тогда пыль запоёт. Но сегодня она молчит. И это хорошо.

Он ушёл в темноту, оставив Эйнара одного. С пылью на ладони. С пустотой внутри. С памятью, которая умирала, но не хотела исчезать.

XVIII

Эйнар сдул пыль с ладони. Она взметнулась в воздух, закружилась в свете умирающего костра, как маленький, серый смерч, и исчезла. Растворилась в темноте. Стала ничем. Как и те, кому она принадлежала.

Он посмотрел на восток.

Там, за лесом, за горами, за перевалами, ждал Чёрный Пик. Ждал Корвус. Ждала пустота. Ждал конец — или начало.

Он не знал, что будет. Не знал, выживет ли. Не знал, увидит ли завтрашний закат. Но знал, что завтра он снова возьмёт клинок и пойдёт вперёд. Потому что если не он — никто. Потому что если не сейчас — никогда. Потому что он — Эйнар. Зеркальный Пророк. И он не сдаётся.

Он закрыл глаза. Увидел темноту — не ту, абсолютную, всепоглощающую, которая ждала его в конце, а ту, внутреннюю, которая была его личной, никем не тронутой пустотой. Она не пульсировала — она дышала. В такт его дыханию. В такт его сердцу. В такт той тишине, которая была лучше любой песни.

Ирис пошевелилась во сне, прижалась щекой к его плечу, и он почувствовал тепло. Живое. Настоящее. Человеческое.

Он не стал её будить.

Просто сидел, смотрел на восток и ждал рассвета.

Пыль не пела. И это было хорошо.

КОНЕЦ ГЛАВЫ 2

ГЛАВА 3. ТРЕВОЖНЫЙ СЛЕД

Часть первая. След на границе рассвета

I

Лагерь проснулся не от крика — от тишины. Не той, звенящей, что предшествует битве, когда воздух дрожит от напряжения и кажется, что ещё мгновение — и мир лопнет, как перетянутая струна. Не той, давящей, что спускается на лагерь перед атакой, когда даже костры горят тише, а люди переговариваются шёпотом, боясь спугнуть смерть, которая уже выбрала своих жертв. Тишина была усталой, как человек, который слишком долго сражался и наконец позволил себе закрыть глаза. Но она была обманчивой.

Эйнар стоял на восточном краю лагеря, опираясь на посох — не потому, что нуждался в опоре, а потому, что привык. День обещал быть ясным, насколько это вообще возможно в этих краях. Небо над горами начало светлеть — не рассветом, той бледной, болезненной желтизной, которая не обещает тепла, только напоминает, что ночь кончилась, а тяжесть осталась. Ветер дул с севера, холодный, колючий, пахнущий снегом и мёрзлой землёй, но в этом ветре, в этом холоде, в этом ожидании было что-то, от чего Эйнару становилось спокойно. Не потому, что он был готов к бою, — потому, что он больше не боялся.

Лис сидела на плоском камне в двадцати шагах от него, её единственный глаз — живой, острый, почти хищный — сверкал в сером предрассветном свете, как уголь, как лезвие, как надежда. Она не спала. Никогда не спала в дозоре. Спать в дозоре — значит умереть. Её учили этому в первый же день, когда она взяла в руки нож. Старый разведчик с лицом, изрезанным шрамами, сказал тогда: «Лис, ты не человек. Ты — глаз. Глаз не спит. Глаз смотрит. Глаз помнит. А если глаз закрывается — его владелец слепнет. А слепых убивают первыми».

Она помнила эти слова. Помнила каждый день. Каждую ночь. Каждый раз, когда тьма сгущалась, и из неё начинали рождаться звуки, которых не должно было быть. Но сегодня ночь была спокойной. Подозрительно спокойной. После вчерашнего боя, после двойников, которые вышли из зеркала десятками, после того, как Эйнар разбил проклятое стекло своим обсидиановым клинком, она ожидала, что пустота ответит. Ударит снова. Пришлёт ещё тени. Но ночь прошла в тишине. Ни шагов. Ни хруста веток. Ни того сладковатого, приторного запаха скверны, который преследовал их от самого Чёрного Пика.

Лис не верила в удачу. Она верила в то, что видела своими глазами. А видела она, как пустота учится. Как она адаптируется. Как она становится умнее, хитрее, терпеливее. Вчерашние двойники были слепыми, глупыми, почти механическими. Они шли прямо на клинок, не защищаясь, не уклоняясь, не прячась. Но завтра, Лис знала это, они станут другими. Быстрее. Опаснее. И тогда их обсидиановые клинки могут не спасти.

Она спустилась с камня и пошла вдоль восточного периметра, туда, где лес подступал к лагерю вплотную, а земля была влажной от ночной росы. Каждый шаг был бесшумным, каждое движение — выверенным, экономным. Она не просто шла — она сканировала. Глаз скользил по земле, по стволам деревьев, по низким, стелющимся ветвям, которые цеплялись за одежду, царапали кожу, напоминали о том, что этот лес не любит живых.

Она нашла след не сразу. Он лежал в пятидесяти шагах от шатра Эйнара, за большим, замшелым валуном, откуда открывался обзор на весь лагерь. Отпечаток сапога был чётким, почти идеальным, вдавленным во влажную землю с той уверенной силой, которая бывает у людей, привыкших много ходить. Носок смотрел в сторону лагеря. Каблук — в сторону леса. Кто-то стоял здесь. Долго. Наблюдал.

Лис опустилась на корточки, не касаясь следа. Пальцы — тонкие, бледные, с обломанными ногтями — зависли в дюйме над отпечатком, не разрушая его. Она изучала край, глубину, рисунок подошвы. Сапог был старым, сбитым, с характерным износом на внешней стороне каблука — так снашивается обувь у людей, которые много ходят по каменистой местности, привыкли к осыпям, к подъёмам, к опасным тропам.

— Чужак, — прошептала она, и слово это прозвучало не как вопрос — как утверждение.

След был свежим. Она определила это по тому, как земля ещё держала форму, не осыпалась, не расплылась от ночной росы. Время? Между полуночью и рассветом. Три, четыре, пять часов назад. Кто-то стоял здесь и смотрел, как они спят, как дышат, как видят сны. И никто из дозорных его не заметил. Никто не услышал. Никто не почуял.

Лис поднялась, бесшумно, как тень, как призрак, как память. Её рука легла на рукоять ножа — не для защиты, для уверенности. Она огляделась. Лес молчал. Даже птицы не пели. Тишина была плотной, почти осязаемой, и в этой тишине, в этом ожидании, в этом затаившемся дыхании, было что-то, от чего даже Лис, которая не боялась никого, почувствовала холод в спине.

Она развернулась и быстрым, бесшумным шагом направилась к лагерю. К Эйнару.

II

Эйнар стоял у потухшего костра, чистил обсидиановый клинок — хотя тот был чистым, как и вчера. Просто нужно было делать что-то руками. Просто нужно было занять мысли. Просто нужно было не смотреть на восток, где уже сгущались утренние тени.

Правая рука, живая, сильная, уверенно держала ткань. Левая культя, скрытая протезом, покоилась на поясе, рядом с ножнами. Протез был старым, сделанным ещё в Тракте, когда они только вошли в город и Эйнар впервые понял, что левая рука не вернётся. Кожаный раструб с металлическими кольцами внутри, которые держали форму, и ремнями, которые крепились к плечу. Громоздкий, неудобный, но после сотен тренировок он стал почти родным. Сегодня протез не болел. Не натирал. Не напоминал о том, что он — чужеродный кусок кожи и металла, прилепленный к телу. Он был частью Эйнара. Как память. Как имя. Как пустота, которая больше не звала.

Ирис вышла из шатра, неся кружку горячего отвара — горького, пахнущего мятой и сушёной корой, с добавлением корня солодки для сладости. Её лицо было бледным, но не болезненно-бледным, а той особенной, военной бледностью, когда человек давно не спал, но держится на одной воле, на одной надежде, на одном имени. Под глазами залегли тени — не те, обычные, которые проходят после нескольких часов отдыха, а глубокие, чёрные, как вода в колодце мёртвой деревни, но они были не такими страшными, как раньше. Не такими пугающими. Просто признак усталости, а не признак скорой смерти.

— Ты не спал, — сказала она, протягивая кружку. Голос её был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как удар.

— Спал, — ответил он, принимая кружку. Пальцы встретили тепло — живое, настоящее, человеческое. Он отпил глоток, поморщился от горечи, но не отставил. Горячая жидкость обожгла горло, разлилась теплом по груди, по животу, по ногам. Хорошо. Живо. Настояще.

— Ты сегодня другой, — сказала она, садясь на камень рядом. — Легче. Свободнее. Как будто сбросил груз, который нёс всю жизнь.

— Я сбросил, — ответил он, и в его голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на тихую, почти прощальную уверенность. — Я сбросил Стекло. Не физически — сущностно. Я больше не должен ему. Не должен платить. Не должен помнить за всех. Я могу просто идти. Просто рубить. Просто жить.

Ирис смотрела на него, и в её глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками на белках — было что-то, чего она не видела раньше. Не страх, не надежду, не усталость. Облегчение. Такое огромное, такое полное, такое абсолютное, что оно не помещалось в слова. Оно было видно в каждой морщинке, в каждом дрожащем пальце, в каждом прерывистом вздохе.