Светлана Дроздова – Легенда о Зеркальном Королевстве. Книга 7 (страница 8)

Левой рукой, на которой крепко сидел протез с обсидиановым клинком. Удары были короткими, резкими, без замаха — экономные движения, которые он отработал на утренней тренировке, когда рубил старую, искривлённую сосну, и дерево умирало под его клинком, как умирали сейчас эти тени.

Раз — двойник теряет голову.

Два — двойник теряет руку.

Три — двойник рассыпается ещё до того, как его ноги касаются земли.

Двойники падали, рассыпались, превращались в пыль. Но на их месте появлялись новые. Из зеркала, из земли, из воздуха. Пустота не знала усталости. Пустота не знала страха. Пустота не знала сомнений. Она просто копировала. Копировала лица тех, кто стоял перед ней. Копировала движения тех, кто пытался её убить. Копировала память тех, кто когда-то смотрел в неё и не отвёл взгляд.

— Их слишком много! — крикнул Рагнар, отступая к деревьям. Его меч блестел в свете, но на лезвии уже была пыль — серая, маслянистая, мёртвая. Он сбивал её ударом о ствол сосны, но она возвращалась, прилипала к рукам, к лицу, к глазам.

— Тогда работайте быстрее! — ответил Эйнар, не оборачиваясь.

Он врубился в самую гущу.

Лезвие мелькало перед его глазами, как чёрная молния. Рубка справа — двойник теряет ногу. Рубка слева — двойник теряет туловище. Удар снизу — двойник рассыпается ещё до того, как понял, что его ударили.

Пыль летела в лицо, забивалась в рот, в глаза, в уши. Она была везде. Она была в воздухе, в земле, в нём самом. Эйнар не останавливался. Не вытирал лицо. Не моргал. Только рубил. Только убивал. Только помнил, зачем он здесь.

В какой-то момент он перестал считать. Перестал думать. Перестал чувствовать. Остался только клинок. Только рука. Только цель.

XIII

Бой длился полчаса.

Может быть, час. Эйнар потерял счёт времени. В какой-то момент двойники перестали появляться — зеркало было разбито окончательно, осколки лежали на земле, чёрные, мёртвые, пустые. Поляна была покрыта слоем серой пыли, в которой утопали сапоги по щиколотку.

Эйнар стоял в центре, тяжело дыша, но не сгибаясь.

Его обсидиановый клинок был чистым, как и в начале боя. На протезе не было ни царапины. Только пыль на одежде и усталость в мышцах — та хорошая, здоровая усталость, которая приходит после долгой работы, а не после платы, не после дара, не после пустоты.

— Жив? — спросил Рагнар, подходя к нему. Его голос был хриплым, чужим, но он был. Он мог говорить. Это было главным.

— Жив, — ответил Эйнар.

— Ранен?

— Нет.

Он опустил клинок, посмотрел на свои руки. Правая — целая, сильная, сбитая в костяшках. Левая — культя, защищённая кожей протеза. Никаких трещин. Никакого стекла. Никакой платы.

Ирис подошла, провела пальцами по его лицу, стирая пыль со щёк. Её пальцы дрожали — не от страха, от облегчения. Такое огромное, такое полное, такое абсолютное, что оно не помещалось в слова. Оно было видно в каждой морщинке, в каждом дрожащем пальце, в каждом прерывистом вздохе.

— Ты не использовал дар, — сказала она.

— Не понадобился, — ответил он.

— Ты не платил.

— Нечем было платить.

Он посмотрел на обсидиан. Чёрный, маслянистый, пустой. Он не отражал свет, не отражал лица, не отражал пустоту. Он просто был. Оружие. Инструмент. Память.

— Сегодня я просто рубил, — сказал он. — И этого хватило.

Часть четвёртая. Пыль и тишина

XIV

Лагерь разбили у ручья, в полумиле от поляны. Место было открытым, продуваемым всеми ветрами, но вода была чистой, а берег — ровным, без камней и корней. Эйнар приказал выставить двойные дозоры — не столько против двойников, сколько против страха, который мог вернуться в лагерь вместе с темнотой.

Страх был худшим врагом. Он не имел формы, не имел лица, не имел клинка, но убивал вернее любого оружия. Он заставлял людей слышать шаги там, где их не было, видеть тени там, где падал только свет, вспоминать имена тех, кого лучше было забыть.

Эйнар сел у костра — большого, жаркого, сложенного из сухих сосновых веток, которые трещали и стреляли искрами. Положил обсидиан на колени и принялся его чистить, хотя клинок был чистым. Просто нужно было делать что-то руками. Просто нужно было занять мысли. Просто нужно было не смотреть на восток, где уже сгущались сумерки.

Лис принесла ведро воды, плеснула себе на лицо, отмывая пыль. Её единственный глаз блестел в свете углей — живой, острый, почти хищный. Она смотрела на Эйнара, и в её взгляде было что-то, чего он не видел раньше. Не страх, не надежду, не усталость. Уважение.

— Ты был прав насчёт оружия, — сказала она. — Оно работает.

— Потому что оно не отражает, — ответил Эйнар. — Двойники не видят себя в нём. Они не могут скопировать удар, который не видят.

— А если они научатся?

— Тогда мы придумаем что-нибудь другое.

Он закрепил клинок на поясе, поднялся. Ноги не дрожали. Спина не болела. Он чувствовал себя так, как не чувствовал себя много месяцев — с тех пор, как впервые коснулся Стекла и начал платить. Сегодня он не заплатил ничего. И это было главным.

XV

Ирис ждала его у шатра.

Она развела небольшой костёр — аккуратный, сложенный из мелких веток и сухой травы, чтобы давал больше тепла и меньше дыма. Вскипятила воду в старом, почерневшем от копоти котелке, заварила травы. Протянула кружку — горячую, пахнущую мятой и чабрецом, с добавлением коры ивы от лихорадки и корня солодки для вкуса.

— Ты сегодня другой, — сказала она, когда он сел рядом.

— Я сегодня не боялся, — повторил он.

— Ты не боялся и раньше. Но раньше ты выглядел так, будто несёшь на себе весь мир. А сегодня... ты двигался легко. Как раненый зверь, который наконец зализал раны и снова может бежать.

Он отпил отвар, помолчал. Горячая жидкость обожгла горло, разлилась теплом по груди, по животу, по ногам. Хорошо. Живо. Настояще.

Потом посмотрел на свою правую руку — здоровую, целую, с длинными пальцами, которые умели держать не только посох, но и меч. Кожа на ладони была грубой, покрытой мозолями, но живой. Тёплой. Настоящей.

— Я думал, что без дара я никто, — сказал он тихо. — Что только Стекло делает меня сильным. Что только память о мёртвых даёт мне право вести живых. А сегодня я понял: я — это я. Даже без отражений. Даже без видений. Даже без платы. Я могу взять клинок и пойти вперёд. И этого достаточно.

Ирис сжала его руку — правую, живую, тёплую. Её пальцы — тонкие, бледные, с обломанными ногтями, с тёмными пятнами на коже — переплелись с его пальцами, и в этом переплетении, в этой тесноте, в этой боли, было что-то, от чего Эйнару стало тепло. Не телом — тем местом, где раньше была пустота. Где теперь была память.

— Этого достаточно, — сказала она.

Они сидели у костра, глядя на восток, туда, где за лесом, за горами, за перевалами ждал Чёрный Пик. Или то, что от него осталось. Ждал Корвус. Ждала пустота. Ждал конец — или начало.

Эйнар не боялся. Он был готов.

XVI

Ночью двойники не пришли.

Тишина стояла плотная, но не враждебная — усталая, как после долгой битвы, когда обе стороны зализывают раны и пересчитывают потери. Луна скрылась за облаками, звёзды погасли — или их не было с самого начала. Только тьма. Только холод. Только ожидание.

Люди спали — кто в шатрах, кто прямо на земле, подстелив под себя плащи и сёдла. Кто-то похрапывал, кто-то стонал во сне, кто-то просто лежал с открытыми глазами, глядя в чёрное, звёздное небо, и ждал рассвета.

Эйнар не спал.

Сидел у затухающего костра, чистил обсидиан, проверял протез, перебирал ремни, которые могли ослабнуть после боя. Ирис дремала рядом, положив голову ему на плечо. Её дыхание было ровным, спокойным, почти механическим. Она спала — или притворялась, что спит.

Он смотрел на огонь, и в его голове не было видений. Не было голосов мёртвых. Не было пустоты, которая звала. Была только тишина. И уверенность, что завтра он снова возьмёт клинок и пойдёт вперёд.

Пыль не пела. И это было хорошо.

XVII

Альрик подошёл к костру, когда луна выглянула из-за облаков — бледная, холодная, почти мёртвая. Его лицо было бледным, почти белым, и под кожей пульсировали голубые жилки, как трещины на старом льду. Он держал в руке горсть пыли — той самой, серой, маслянистой, мёртвой, что осталась от двойников и разбитых зеркал.

— Ты знаешь, что это? — спросил он, протягивая руку.

— Пыль, — ответил Эйнар.

— Не просто пыль. Память. Осколки того, что было. Тех, кто жил. Тех, кто умер. Тех, кто забыт. Пустота не умеет творить. Она только копирует. А когда копия рассыпается — остаётся не оригинал, а то, что было между. Память. Искажённая. Пустая. Но всё же память.