Светлана Дроздова – Легенда о Зеркальном Королевстве. Книга 7 (страница 7)

Кузнец сделал шаг вперёд.

Молот взметнулся вверх — медленно, тяжело, неотвратимо, как поднимается волна перед тем, как обрушиться на берег. Эйнар успел уйти в сторону. Удар пришёлся в камень рядом с его головой. Камень треснул — не от силы удара, от прикосновения. Чёрная, маслянистая трещина поползла по его поверхности, как корень, как вена, как трещина на Стекле. Камень не раскололся — он умер. Стал серым, трухлявым, рассыпался в пыль.

Второй удар. Эйнар пропустил его — молот просвистел в дюйме от его плеча, воздух взвизгнул от напряжения, и волосы на затылке встали дыбом от близости смерти. Он ушёл в низкую стойку, перекатился через плечо, оказался сбоку от кузнеца.

Третий удар. Кузнец развернулся быстрее, чем Эйнар ожидал. Молот описал дугу снизу вверх, целя в челюсть. Эйнар не успел уклониться — только подставить левую руку, ту самую, с протезом и обсидиановым клинком.

Удар пришёлся в клинок.

Металл встретился с камнем — или с тем, что притворялось камнем. Звук был странным, неправильным: не звон, не скрежет, а какой-то глухой, вязкий, почти живой. Как будто молот ударил не по металлу, а по воде. Или по пустоте.

Обсидиан выдержал.

Кузнец замер.

Его молот — тяжёлый, древний, помнящий не один десяток лет работы — начал трескаться. Трещины пошли от бойка к рукояти, от рукояти к рукам, от рук к плечам. Кузнец выпустил молот, и тот упал на землю с глухим стуком, рассыпался в пыль ещё до касания.

Эйнар не ждал. Он рубанул снизу вверх, целя в живот.

Клинок вошёл по самую рукоять.

Кузнец замер. Его тело — плотное, глиняное, почти монолитное — начало трескаться по всей поверхности, как старая, пересохшая земля, которую полил дождь. Трещины шли от живота к груди, от груди к лицу, от лица к ногам. Он рассыпался не сразу — кусками, которые падали на землю и превращались в пыль ещё до касания. Сначала отвалилась рука. Потом — голова. Потом — всё остальное.

Пыль была густой, тяжёлой, почти живой. Она оседала на лице, на одежде, на обсидиане, и Эйнар сдул её с клинка коротким, резким выдохом.

— Семь, — сказал Рагнар, отрубая голову третьему двойнику. — Шесть, если не считать того, которого ты уже сделал.

— Считай дальше, — бросил Эйнар, бросаясь к четвёртому.

IX

Бой занял меньше десяти минут.

Двойники не умели защищаться — только наступать. Они не уклонялись, не блокировали, не прятались. Шли прямо на клинок, как заговорённые, как проклятые, как те, кому нечего терять, потому что у них никогда ничего не было.

Эйнар убил четырёх.

Первого — женщину с пустыми глазами. Второго — кузнеца с молотом. Третьего — безликого, который пытался копировать его движения, но не успевал, потому что Эйнар рубил быстрее, чем пустота могла обработать новую информацию. Четвёртого — молодого парня с лицом, которое он узнал. Тот самый разведчик, который пропал вчера вместе с Харальдом. Его звали... Эйнар не мог вспомнить имя. Пустота забрала его раньше, чем он успел запомнить. Или он сам забыл, потому что имя было неважным. Важным был клинок.

Рагнар убил трёх.

Лис — двух.

Остальные «Волки» добили тех, кто попытался обойти их с флангов. Восемь двойников, десять, двенадцать — Эйнар сбился со счёта после пятого удара. Важны были не цифры. Важна была скорость. Каждый убитый двойник — это секунда, выигранная у пустоты. Минута. Час. День. Всё, что нужно, чтобы дойти до Чёрного Пика.

Когда последний двойник превратился в пыль, Эйнар опустил клинок и огляделся.

Ни крови. Ни трупов. Только серая, маслянистая пыль, покрывающая дно оврага, как первый снег. Она лежала на листьях, на мхе, на корнях, на его сапогах, и в ней, в этой глубине, в этом ожидании, не было ничего. Только пустота.

— Легко, — сказал Рагнар, вытирая меч о плащ. Клинок был чистым — пыль не прилипала к стали, как будто боялась.

— Это были слабые, — ответил Эйнар. — Разведчики. Настоящие придут позже.

Он поднял с земли кусок пыли, растёр между пальцами. Она была холодной, почти ледяной, и таяла на коже, не оставляя следа. Впитывалась в поры, в память, в пустоту. Он стряхнул её, не глядя.

— Они не живут долго, — сказал Альрик, спускаясь в овраг. Его лицо было бледным, почти белым, и под кожей пульсировали голубые жилки, как трещины на старом льду. — У них нет души. Нет памяти. Нет имени. Они могут существовать только пока их кто-то помнит. Когда память умирает — они рассыпаются.

— Значит, мы должны перестать их помнить, — сказала Ирис. Её голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как удар.

— Мы должны их убивать, — поправил Эйнар. — Быстро. Без жалости. Без сомнений. Без памяти. Память — для живых. Для мёртвых — только клинок.

Он взвесил обсидиан в руке. Клинок был чистым — пыль не прилипала к нему, кровь не окрашивала. Он оставался чёрным, маслянистым, пустым. Как зеркало, в котором никто никогда не отражался.

— Хорошее оружие, — сказал Альрик.

— Против пустоты — только пустота, — ответил Эйнар. — Или память. Или сталь. Сегодня — сталь.

Он спрятал клинок за пояс и двинулся дальше, на восток, где сквозь деревья уже проступали первые лучи настоящего, живого солнца.

Часть третья. По ту сторону зеркала

X

Они нашли зеркало на поляне, в том месте, куда не доходил свет.

Оно стояло на каменном постаменте, как алтарь, как надгробие, как дверь. Старое, бронзовое, с потускневшей поверхностью, в которой ничего не отражалось. Только пустота. Абсолютная, всепоглощающая, без границ, без оттенков, без дна. Рядом с ним, в радиусе десяти шагов, не росла трава. Земля была чёрной, маслянистой, мёртвой. Как будто само место отказалось от жизни.

— Разбить? — спросил Рагнар, поднимая меч.

— Подожди, — сказал Эйнар. Он подошёл к зеркалу, остановился в шаге. Коснулся поверхности правой рукой. Металл был холодным — не просто холодным, а абсолютно холодным, как обсидиан, как вода в колодце мёртвой деревни, как пустота.

В отражении — того, что должно было быть отражением, — он увидел не себя.

Молодого, целого, с двумя руками и живыми глазами. С каштановыми волосами, в которых не было седины. С лицом, которое не помнило страха. Увидел тень. Длинную, тонкую, с неестественными пропорциями. Она стояла за его спиной, и её рука лежала на его плече. Не давила — держала. Как хозяин держит своё.

Наблюдатель.

— Он здесь, — сказал Альрик, подходя ближе. — Но он не один. Смотри.

Из глубины зеркала, из чёрной, маслянистой пустоты, начало проступать лицо. Не Наблюдателя — другое. Человеческое. Бледное, с глубокими морщинами, прорезавшими кожу, как трещины прорезают старый, высохший лёд. С глазами — светлыми, почти бесцветными, с точечными зрачками, которые видели слишком много смертей, чтобы удивляться, и слишком много лжи, чтобы верить.

Корвус. Бывший Лорд Чёрного Пика. Тень, которая сожрала свой свет.

— Он жив? — спросил Рагнар, и голос его дрогнул — впервые за много дней, впервые с тех пор, как они вышли из Чёрного Пика.

— Он мёртв, — ответил Альрик, и его голос был сухим, шуршащим, как осенние листья. — Но его отражение осталось. И оно учит пустоту копировать. Копировать лица. Копировать имена. Копировать память.

Эйнар смотрел в лицо Корвуса, не отводя взгляда. Оно было спокойным — не безмятежным, а спокойным той особенной, военной тишиной, когда человек принял свою судьбу и не собирается её менять. Губы шевелились, произнося одно слово. Одно имя. Одно напоминание.

«Помни».

Эйнар выхватил обсидиан и рубанул по зеркалу.

XI

Клинок вошёл в бронзу, как в масло.

Металл треснул, и из трещины хлынула не пыль — тьма. Чёрная, маслянистая, пульсирующая. Она вырвалась наружу, обвила руку Эйнара, поползла к плечу, к шее, к лицу. Она была холодной — не просто холодной, а абсолютно холодной, как лёд, как смерть, как пустота. Она хотела войти в него. Заполнить его. Стать им.

Он не отступил.

Рванул клинок вверх, и зеркало разлетелось на две неровные половины. Осколки брызнули в разные стороны, звеня, как капли дождя, как капли крови, как капли времени. Они падали на чёрную, мёртвую землю, вонзались в неё, как ножи, как колья, как память.

Из осколков, из их глубины, начали выходить фигуры.

Не одна — десятки. Сотни. Двойники. Те, кого Корвус запомнил. Те, кого пустота скопировала. Те, кто ждал своего часа в глубине зеркал, в темноте, в пустоте.

Они были разными: мужчины, женщины, старики, дети. У некоторых были лица, которые Эйнар узнавал — Харальд, Торкель, даже Лис. У других — гладкие овалы, ещё не сформировавшиеся, ещё не выбравшие, кем стать.

— Рубите! — крикнул Эйнар, и он бросился вперёд.

XII

Он не использовал дар.

Не смотрел в их глаза. Не вспоминал их имена. Не пытался напомнить им, кто они. Потому что они не были никем. Никогда не были. Пустые оболочки. Глиняные куклы. Отражения, которые забыли, что они — только отражения.

Он рубил.