Светлана Дроздова – Легенда о Зеркальном Королевстве. Книга 7 (страница 6)

— Острый? — спросила она, кивнув на клинок.

— Проверим, — ответил он.

Они вышли на край лагеря, туда, где росла старая, искривлённая сосна, которую ветер скрутил в детстве и оставил расти кривой, уродливой, но живучей. Ствол был толщиной в руку, покрытый глубокими трещинами, из которых сочилась смола — густая, янтарная, пахнущая лесом и временем.

Эйнар размахнулся и рубанул по стволу.

Обсидиан вошёл в дерево как в масло — без треска, без вибрации, без того противного скрежета, который бывает, когда сталь встречается с древесиной. Просто тихое, почти музыкальное «вжж-х», и клинок оказался по ту сторону. Срез остался чёрным, маслянистым, и из него не выступил сок. Дерево просто умерло в том месте, где коснулся клинок. Как будто его никогда и не было.

— Хорошо, — сказала Лис без эмоций. — А по человеку?

— Найдём человека, — ответил Эйнар, вынимая клинок из ствола. — Или то, что притворяется человеком.

Он закрепил обсидиан на поясе — не в ножнах, потому что ножен для такой формы не было, а просто засунув за ремень, лезвием наружу, так, чтобы можно было выхватить за долю секунды. Клинок чёрным языком высунулся из-за пояса, блеснул в свете утреннего солнца — тусклого, серого, почти мёртвого, — и замер в ожидании.

Часть вторая. Первая кровь

V

Отряд выступил через час.

Двинулись на восток, туда, где вчера пропали дозорные, где зеркала в лесу ещё могли хранить отражения мёртвых, где земля была покрыта серой, маслянистой пылью, которая не смывалась и не сдувалась — только впитывалась в кожу, в одежду, в память.

Эйнар шёл первым.

Без посоха. Без щита. Только обсидиановый клинок на поясе и нож в сапоге — короткий, широкий, с чёрной рукоятью, который он носил ещё с Серых Холмов. Его шаги были быстрыми, уверенными, почти лёгкими. Он не опирался ни на кого, не хромал, не задыхался после первых же сотен метров. Воздух входил в лёгкие полной грудью, без хрипов, без кашля, без той липкой, чёрной мокроты, которая раньше оставляла на губах вкус пустоты.

За ним шла Ирис — с сумкой бинтов и мазей через плечо, с ножом на поясе, с тревогой в глазах, которую она прятала за маской спокойствия. Её лицо было бледным, но не болезненно-бледным, а той особенной, военной бледностью, когда человек давно не спал, но держится на одной воле, на одной надежде, на одном имени.

Слева — Лис, её единственный глаз сверкал в сером свете, как уголь, как лезвие, как надежда. Правая рука лежала на рукояти ножа, готовая выхватить его в любой момент. Она не смотрела под ноги — она смотрела вперёд, в глубину леса, где тени сгущались и обретали форму.

Справа — Рагнар, капитан «Серых Волков», его лицо — грубое, обветренное, с глубоким шрамом через левую щёку — было бледным, почти белым, и под кожей пульсировали голубые жилки, как трещины на старом льду. Он нёс длинный, двуручный меч, который помнил кровь не одного врага, и его пальцы — толстые, кривые, с чёрной каймой под ногтями — сжимали рукоять с такой силой, что костяшки побелели.

«Серые Волки» растянулись цепью, прочёсывая лес. Чёрные, потёртые доспехи, волчьи головы на нашивках, мечи и копья наготове. Они не разговаривали. Не перешёптывались. Не кашляли. Только шаги. Только дыхание. Только тишина, которая была плотнее любой ночи, тяжелее любого камня.

VI

Лес был старым, замшелым, с низкими, стелющимися ветвями, за которые цеплялись плащи, и корнями, которые вылезали из земли, как кости великанов, которые умерли давно, но не упали. Деревья росли так близко друг к другу, что местами приходилось пробираться боком, и их кроны смыкались над головой, превращая небо в узкую, дрожащую щель, похожую на трещину в старом, зажившем стекле.

Пахло прелыми листьями, грибами и ещё чем-то — сладковатым, приторным, почти тошнотворным. Запахом, который Эйнар знал слишком хорошо. Он нюхал его в Чёрном Пике, когда вёл Корвуса в цепях по коридорам, стены которых помнили слишком много смертей. Запахом пустоты. Запахом скверны. Запахом того, что умирало слишком долго и никак не могло умереть окончательно.

— Здесь, — сказала Лис, поднимая руку. — В овраге.

Овраг был неглубоким, с пологими склонами, поросшими папоротником, мхом и низким, колючим кустарником, который цеплялся за одежду, царапал кожу, напоминал о том, что этот лес не любит живых. На дне стоял туман — серый, тяжёлый, почти осязаемый. Он не рассеивался под лучами утреннего солнца, не уходил в землю, не таял, как обычный туман. Он держался, как живой, как упрямый, как голодный.

Внутри тумана, не двигаясь, стояли фигуры.

Четыре. Пять. Десять. Эйнар не стал считать. Он знал, что их будет столько, сколько нужно, чтобы убить, и ни одной лишней. Пустота не терпит излишеств. Она экономична. Она точна. Она убивает ровно столько, сколько нужно, чтобы заполнить себя.

— Двойники, — сказал Рагнар тихо, как будто они могли услышать. — Те же, что вчера.

— Нет, — ответила Лис, прищурившись. — Другие. Посмотри на лица.

Эйнар присмотрелся. Вгляделся в туман, в серую, пульсирующую мглу, в лица, которые проступали из неё, как отражения из мутной воды.

У одной фигуры было лицо женщины — той самой, что пекла хлеб в Тракте и чьих детей Корвус угнал в рабство. Её глаза были пустыми, светлыми, с точечными зрачками, и в них не было ни боли, ни страха, ни надежды. Только пустота. Абсолютная, всепоглощающая, как в том зеркале, которое он разбил утром.

У другой — лицо старого кузнеца, который ковал мечи для восстания тридцать лет назад, который помнил времена до Корвуса, который видел свободу своими глазами. Теперь его глаза смотрели из пустоты, и в них не было узнавания. Только форма. Только подобие. Только ложь.

Третья была без лица вообще — только гладкий овал, как у куклы, которую не успели раскрасить. Она ещё не выбрала, кем стать. Ещё не скопировала. Ещё не стала. Просто ждала. Ждала, когда кто-нибудь подойдёт достаточно близко, чтобы украсть его лицо, его имя, его память.

— Они копируют не только живых, — сказал Эйнар, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Но и тех, кого запомнили. Мёртвых. Забытых. Тех, чьи имена стёрты временем, но не памятью камня.

— Как их убить? — спросил Рагнар, вынимая меч.

— Мечом, — ответил Эйнар и шагнул в овраг.

VII

Первая фигура — женщина с пустыми глазами, лицом, которое когда-то принадлежало матери, жену, кому-то, кого любили и потеряли, — шагнула навстречу. В её руке был нож — кухонный, с потрескавшейся деревянной рукоятью, с лезвием, которое помнило не бой, а разделку мяса, чистку рыбы, нарезку хлеба. Обычный нож. Не боевой. Не страшный. Но в руках пустоты любое оружие становится смертельным.

Она занесла нож для удара — медленно, почти грациозно, как танцовщица, которая повторяет движение, выученное много лет назад. Эйнар не замедлился. Не попытался заговорить. Не вспомнил её имени. Потому что это имя больше ничего не значило. Оно умерло вместе с той, кому принадлежало. Осталась только форма. Только подобие. Только ложь.

Он выхватил обсидиан.

Клинок чёрной молнией вылетел из-за пояса, описал дугу и встретил вытянутую руку женщины. Удар был коротким, резким, экономным — без замаха, без лишних движений, без той театральности, которая красива в учебных боях, но смертельна в настоящих.

Клинок прошёл сквозь плоть. Но не рассек её, как рассекают живую ткань — с хрустом, с кровью, с криком. Плоть двойника была другой: плотной, как глина, но хрупкой, как старая штукатурка, как высохшая земля, которая рассыпается в пальцах, когда её сжимают слишком сильно.

Она треснула по краям.

Из трещин посыпалась пыль — серая, маслянистая, мёртвая. Не та, которая поёт, когда её тревожат, а та, которая молчит, потому что ей нечего сказать. Нет памяти. Нет имени. Нет голоса.

Женщина замерла.

Её лицо — то, что осталось от лица, — исказилось. Не боль. Удивление. Холодное, почти спокойное удивление существа, которое не знало, что может чувствовать, и вдруг почувствовало. Она посмотрела на свою исчезающую руку, потом на Эйнара. В её глазах — пустых, светлых, с точечными зрачками — мелькнуло что-то, чего он не видел раньше. Не страх, не надежду, не усталость.

Вопрос.

«Почему?»

Он не ответил. Не успел. Женщина рассыпалась.

Пыль упала на землю, смешалась с листьями, с мхом, с землёй. Не запела. Не застонала. Просто исчезла, как исчезает утренний туман, когда солнце поднимается выше. Только серая, маслянистая лужица на том месте, где она стояла, напоминала о том, что здесь кто-то был. Или не был. Или был, но перестал.

— Работает, — сказала Лис, появляясь за его спиной. Её нож блестел в свете, и на лезвии не было пыли.

— Не отвлекайся, — ответил Эйнар, поворачиваясь ко второй фигуре.

VIII

Кузнец был тяжелее.

Он стоял в трёх шагах от Эйнара, его широкие плечи нависали над ним, как скалы, как стены, как судьба. Его лицо — то, которое помнило огонь горна, жар расплавленного металла, звон молота по наковальне — было пустым, как и у всех остальных, но в нём чувствовалась сила. Не физическая — сущностная. Сила человека, который тридцать лет назад ковал мечи для свободы и умер, так и не дождавшись её.

Он нёс молот.

Не боевой, кузнечный, с плоским бойком и длинной рукоятью, обмотанной старой, потрескавшейся кожей. Молот был тяжёлым — Эйнар видел это по тому, как двойник держал его, не напрягаясь, но и не расслабляясь. Просто нёс, как будто молот был частью его, как будто он родился с ним в руках, как будто без него он был бы неполным.