Светлана Дроздова – Легенда о Зеркальном Королевстве. Книга 7 (страница 5)

Он потянулся к посоху, прислонённому к камню у изголовья. Старый, потрескавшийся, обмотанный кожей там, где ладонь натирала мозоли. Дерево было тёплым от ночного воздуха или от его собственного тепла — он не знал. Он взял посох, проверяя вес, знакомый до боли в запястье. Лёгкий. Послушный. Но сегодня он не хотел на него опираться.

Он отставил посох в сторону.

II

Лагерь просыпался медленно, тяжело, как просыпается старый, больной зверь, который знает, что сегодня ему, возможно, предстоит сражаться, но не хочет вставать с лежбища. Где-то внизу, у потухших костров, уже возились дневальные — их голоса были приглушёнными, почти шёпотом, как будто они боялись разбудить не спящих, а саму тишину.

Звякнуло железо — кто-то точил меч о камень. Монотонный, скрежещущий звук, который въедался в сознание, как червь въедается в яблоко, делая его пустым, трухлявым, бесполезным. Запах каши с дымком потянул от кухонной повозки — овсянка с салом, привычная, почти надоевшая, но горячая, а горячая еда в горах была роскошью, которую не могли себе позволить даже маршалы.

Обычное утро. Почти мирное.

Если бы не вчерашняя ночь.

Два трупа. Два разведчика, которых нашли у восточного поста, там, где дорога уходила в лес и терялась среди старых, замшелых сосен. Харальд — молодой парень с рыжими волосами и веснушками на щеках, — с перерезанным горлом и пустыми глазами. Второй — тот, чьё имя Эйнар ещё не успел запомнить, тот, кто прибился к отряду в Тракте и прослужил всего три дня, — исчез, оставив только оружие и тень на земле, которая не принадлежала ему.

Двойники. Отражения, которые вышли из зеркал и стали плотью. Не людьми — подобиями. Пустыми оболочками, которые хотели занять место живых. Скопировать лица. Скопировать имена. Скопировать память. А потом — стереть оригинал и зажить своей, чужой, украденной жизнью.

Вчера Эйнар остановил их без Стекла. Без дара. Просто напомнив Харальду, кто он. Сказав ему: «Ты помнишь отца? Ты помнишь, как он умирал? Ты помнишь, как клялся отомстить? Ты — Харальд. Сын Рагнара. Ты — человек».

Это убило двойника. Харальд увидел себя в напоминании — настоящего, живого, помнящего — и двойник рассыпался в пыль.

Но это не спасло самого Харальда.

Напоминание оказалось для него слишком тяжёлым. Он увидел себя — не в зеркале, не в отражении, а в словах, в памяти, в правде — и не выдержал. Его лицо рассыпалось, как у двойника. Только не в пыль — в крик. Крик, который застрял в горле и не вырвался наружу, потому что нечем было кричать. Горло было перерезано. Пустота забрала его раньше, чем он успел понять, что умирает.

Эйнар стоял над его телом, и в его глазах — серых, усталых, с красными прожилками на белках — не было страха. Была ярость. Холодная, тяжёлая, почти невыносимая ярость человека, который устал смотреть, как умирают те, кого он не успел спасти.

— Сегодня будет иначе, — сказал он тогда тихо, в пустоту.

Ветер донёс запах обсидиана — острая, металлическая нота, смешанная с серой, с пеплом, с чем-то древним, что спало в недрах гор миллионы лет и только сейчас, по воле случая или судьбы, вышло на свет. Эйнар знал этот запах. Он нюхал его в Чёрном Пике, когда шёл по коридорам, выложенным чёрным базальтом, когда разбивал зеркала, из которых выходили тени, когда смотрел в глаза Наблюдателя и не отводил взгляда.

Альрик встал раньше него. Уже возился у костра, где лежали заготовки для нового оружия.

III

Альрик сидел на корточках у небольшого горна — переносного, сложенного из камней вчера вечером, когда лагерь только разбили, а солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в багровые тона, похожие на старую, запёкшуюся кровь. Внутри горна тлели угли, разожжённые ещё затемно, и на них, в специальной глиняной форме, лежал длинный узкий кусок обсидиана.

Чёрный, маслянистый, почти не отражающий свет. Вулканическое стекло, которое Эйнар приказал собрать ещё в горах, когда они проходили мимо старого кратера, давно потухшего, заросшего мхом и низким, колючим кустарником. Тогда он не знал, зачем ему этот чёрный, холодный камень. Просто почувствовал — понадобится. Как чувствовал смерти. Как чувствовал пустоту. Как чувствовал правду.

Альрик поднял голову, когда Эйнар подошёл. Его лицо — старое, морщинистое, с глубокими тенями под глазами, которые залегли так глубоко, что, казалось, никогда не исчезнут, — было серьёзным, почти печальным. Он смотрел на Эйнара, и в его глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками — не было страха. Был вопрос.

— Ты уверен, что это сработает? — спросил он, и голос его был сухим, шуршащим, как осенние листья.

— Уверен, — ответил Эйнар, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. Но в этой ровности, в этом спокойствии, была уверенность — не та, наивная, которая не знает сомнений, а та, выстраданная, которая прошла через огонь и воду и вышла с другой стороны целой.

— Обсидиан не держит заточку, — сказал Альрик, возвращаясь к горну. — Он хрупкий. От сильного удара может раскрошиться. Ты это знаешь.

— Знаю, — кивнул Эйнар. — Но он не отражает. Совсем. Я проверил. Поднёс к зеркалу — в нём ничего не видно. Ни лица, ни тени, ни света. Пустота. Абсолютная. Как в Стекле, только без трещин.

— Двойники не увидят себя в этом клинке, — понял Альрик. — Они не смогут скопировать удар, который не видят. Они будут слепы.

— Слепы и глупы, — добавил Эйнар. — Они умеют только копировать. Без образца они — глина. Без формы — прах. Мы дадим им форму — своим мечом. А они превратятся в прах. Как вчера. Как всегда.

Он подошёл к горну, взял щипцы, которые лежали на камне рядом, и вытащил форму. Обсидиан был горячим, но не раскалённым — Альрик умел держать нужную температуру, ту самую, при которой вулканическое стекло становилось пластичным, но не плавилось, сохраняя свою чёрную, маслянистую суть.

Эйнар положил заготовку на плоский камень, который служил наковальней. Начал обстукивать края специальным молотком — коротким, с плоским бойком, обмотанным кожей, чтобы не оставлять царапин. Удары были точными, выверенными, экономными. Он не торопился. Не переусердствовал. Работа заняла около часа.

За это время лагерь окончательно проснулся.

Люди завтракали — кто у общих костров, кто в своих палатках, кто прямо на ходу, жуя чёрствые сухари и запивая их тёплой водой из фляг. Чистили оружие — мечи, копья, арбалеты, проверяли тетивы, смазывали замки. Перебрасывались короткими фразами, которые не значили ничего, но создавали иллюзию нормальной жизни, мира, в котором нет двойников, пустоты и вчерашних трупов.

Кто-то смеялся — нервно, отрывисто, потому что вчерашняя ночь ещё сидела в затылке холодной иглой, и смех был единственным способом вытолкнуть её наружу, сделать менее острой. Кто-то молчал, глядя на восток, откуда могли прийти новые тени, и его глаза были пустыми, как зеркала, в которых никто никогда не отражался.

Ирис принесла Эйнару кружку горячего отвара — горького, пахнущего мятой и сушёной корой, с добавлением корня солодки для сладости. Она поставила кружку на камень рядом с ним и села на корточки, наблюдая за его работой.

— Ты не спал? — спросила она, и голос её был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как удар.

— Спал, — ответил он, не отрывая глаз от обсидиана. — Хорошо. Впервые за много дней.

— Ты сегодня другой, — сказала она осторожно, как будто боялась спугнуть это состояние, это редкое, почти забытое чувство — быть здоровым, быть сильным, быть готовым.

Она посмотрела на его руки. На левую культю, перевязанную чистой тряпицей — белой, почти ослепительно белой на фоне серого утра. На правую — здоровую, сильную, с длинными пальцами, которые уверенно держали молоток, и сбитыми костяшками, которые помнили не один бой.

— Я сегодня не боюсь, — ответил он просто. — Не потому, что стал смелее. Потому, что понял: бояться — это тратить время. А у нас его в обрез.

Она не ответила. Только сжала его плечо — левое, выше культи, там, где мышцы ещё помнили, как держать щит, — и улыбнулась. Грустно, почти прощально, почти невидимо. Но улыбнулась.

IV

Клинок получился ровным, без сколов, с узким долом посередине для лёгкости и с рукоятью, которую Эйнар выточил из куска старой, закалённой в огне берёзы. Дерево было твёрдым, как кость, и тёплым, как живое. Он обмотал рукоять полоской сыромятной кожи, чтобы ладонь не скользила, и примерил клинок к протезу.

Протез был старым, сделанным ещё в Тракте, когда они только вошли в город и Эйнар впервые понял, что левая рука не вернётся. Кожаный раструб с металлическими кольцами внутри, которые держали форму, и ремнями, которые крепились к плечу. Громоздкий, неудобный, но после сотен тренировок он стал почти родным.

Эйнар вставил рукоять в специальное гнездо, затянул ремни, проверил хват. Протез держал клинок ровно, без люфта. Он поднял руку — медленно, потом быстрее. Отвёл в сторону. Сделал рубящее движение сверху вниз, снизу вверх, по диагонали. Не так быстро, как настоящей, но достаточно, чтобы убить.

Лис наблюдала за ним со скалы, где сидела в дозоре. Её единственный глаз, живой, острый, почти хищный, следил за каждым движением, каждым поворотом плеча, каждым напряжением мышц. Когда Эйнар закончил, она спустилась вниз — бесшумно, как тень, как призрак, как память, — и остановилась в трёх шагах.