Светлана Дроздова – Легенда о Зеркальном Королевстве. Книга 7 (страница 4)

— Не плачь, — сказал он, и он поднял левую руку, коснулся её щеки. Пальцы были холодными, почти ледяными, и она чувствовала, как трещины пульсируют под его кожей, как имя исчезает, как память умирает. Но она не отстранилась. Не испугалась. Не заплакала ещё сильнее. Она просто смотрела на него, и в её глазах была любовь. Такая же огромная, такая же полная, такая же абсолютная, как его пустота.

— Я не плачу, — сказала она, и она улыбнулась — грустно, почти прощально, почти невидимо. Но улыбнулась. — Я помню. Я помню, кто ты. Я помню, откуда ты пришёл. Я помню, куда ты идёшь. Я помню. Этого достаточно.

XII

Эйнар приказал собрать все зеркала на рассвете. Люди приносили их из палаток, из повозок, из личных вещей — маленькие, большие, старые, новые, треснутые, целые. Они складывали их в кучу у восточного края лагеря, и зеркала блестели в свете утреннего солнца, как тысяча маленьких, пустых глаз. Эйнар стоял перед этой кучей, опираясь на посох, и его стеклянная рука — прозрачная, пульсирующая, чужая — лежала на груди, там, где под рубахой билось сердце.

— Разбить всё, кроме одного, — сказал он, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Оставьте самое маленькое. То, которое можно спрятать. Через него мы будем смотреть. Через него мы будем слушать. Через него мы будем помнить. Остальные — в пыль.

«Серые Волки» взялись за дело. Мечи, топоры, молоты — зеркала трескались, разлетались на осколки, рассыпались в пыль. Пыль пела — громко, отчаянно, почти болезненно. Пыль пела о том, кто разбивал отражения. О том, кто не сдался. О том, кто помнил. Даже когда память хотела умереть. Даже когда пустота звала. Даже когда надежда была так близко — рукой подать.

Альрик спрятал последнее зеркало в свой мешок. Маленькое, бронзовое, с потускневшей поверхностью. Он не знал, зачем оно им. Не знал, поможет ли. Не знал, не принесёт ли больше вреда, чем пользы. Он знал только, что Эйнар сказал оставить. А он верил Эйнару. Как верил Стеклу. Как верил пустоте. Как верил памяти.

— Зачем мы оставили это? — спросила Лира, подходя к Эйнару. Её лицо было бледным, почти прозрачным, и в глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками — не было страха. Был вопрос.

— Чтобы помнить, — ответил Эйнар, и он посмотрел на неё. В его глазах — серых, усталых, с красными прожилками на белках — была правда. Та самая, которую он нёс с рождения. Та самая, которую он принял, как судьбу. Та самая, которая была тяжелее любого клинка, тяжелее любой лжи, тяжелее любой пустоты. — Чтобы помнить, что у нас есть враг. Что он смотрит на нас из каждого отражения. Что он ждёт. Что он не спит. Что он не забывает. Чтобы помнить, что мы не должны смотреть в зеркала слишком долго. Иначе мы увидим не себя — его. А когда увидим его — он увидит нас. И тогда — конец. Или начало. Какая разница?

— Никакой, — сказала Лира, и она опустила голову.

XIII

Ночью, когда лагерь затих, а люди уснули — кто в палатках, кто прямо на земле, подстелив под себя плащи и сёдла, — Эйнар сидел у потухшего костра и смотрел на своё отражение в ложке. Ложка была старой, потёртой, с тёмными пятнами на поверхности, но она ещё отражала. В её глубине, в этой маленькой, выпуклой поверхности, он увидел своё лицо — бледное, усталое, почти прозрачное. С глазами — серыми, усталыми, с красными прожилками на белках. С руками — стеклянной и треснутой. С именем, которое исчезало.

А потом — за своей спиной — он увидел тень. Длинную, тонкую, с неестественными пропорциями. Она стояла за его спиной, и её рука лежала на его плече. Не давила — держала. Как хозяин держит своё. Но теперь её рука была не на плече — на его стеклянной руке. Пальцы — длинные, тонкие, с неестественными пропорциями — обхватили его запястье, и он почувствовал холод. Не такой, как в Зеркальном Склепе, где холод был отсутствием тепла. Другой. Холод, который был присутствием чего-то другого. Чего-то, что было раньше. Чего-то, что помнило то, что забыли боги. Чего-то, что ждало своего часа.

— Наблюдатель, — прошептал он, и имя это прозвучало не как вопрос — как утверждение. — Ты здесь. Ты всегда здесь. Ты смотришь. Ты ждёшь. Ты помнишь. Зачем? Почему ты не оставишь меня? Почему ты не дашь мне умереть? Почему ты не дашь мне исчезнуть?

Тень не ответила. Только рука на запястье стала тяжелее. Только пустота внутри стала глубже. Только песня пыли стала громче.

Он закрыл глаза. Увидел темноту — не ту, абсолютную, всепоглощающую, которая ждала его в конце, а ту, внутреннюю, которая была его личной, никем не тронутой пустотой. Она не пульсировала — она дышала. В такт его дыханию. В такт его сердцу. В такт той песне, которую пела пыль.

«Завтра мы идём дальше, — подумал он, и мысль эта была холодной, как лёд, как вода, как пустота. — Завтра мы идём к Чёрному Пику. К Корвусу. К ответу. К двойникам, которые ждут нас. Я не знаю, что будет. Я не знаю, выживу ли я. Я не знаю, увижу ли завтрашний закат. Я знаю только, что я должен идти. Потому что если не я — никто. Потому что если не сейчас — никогда. Потому что я — Пустой. А Пустые не сдаются. Они платят. Они помнят. Они идут».

Он открыл глаза. Тень исчезла. Ложка упала из руки, звякнула о камень, покатилась в темноту. Эйнар остался один. С пустотой. С памятью. С именем, которое исчезало. Он смотрел на восток, туда, где за горами, за лесами, за перевалами, ждал Чёрный Пик. Ждал Корвус. Ждал ответ. Ждал конец. Или начало. Или то и другое вместе.

Пыль пела — тихо, далёко, почти не слышно. Пыль пела о том, кто пережил ночь. О том, кто не сдался. О том, кто помнил. Даже когда память хотела умереть. Даже когда пустота звала. Даже когда надежда была так близко — рукой подать.

КОНЕЦ ГЛАВЫ 1

ГЛАВА 2. КЛИНОК ПРОТИВ ОТРАЖЕНИЯ

Часть первая. Оружие из обсидиана

I

Эйнар проснулся не от крика — от тишины.

Не той, звенящей, что предшествует битве, когда воздух дрожит от напряжения и кажется, что ещё мгновение — и мир лопнет, как перетянутая струна. Не той, давящей, что спускается на лагерь перед атакой, когда даже костры горят тише, а люди переговариваются шёпотом, боясь спугнуть смерть, которая уже выбрала своих жертв. Тишина была чистой, как лезвие, которое только что вынули из ножен, — острой, прозрачной, почти музыкальной.

Он открыл глаза и сразу понял: тело слушается.

Плечи не ноют, грудь не сдавливает, в висках не пульсирует знакомая тяжесть, которая последние месяцы стала такой же привычной, как дыхание. Голова ясная, мышцы напряжены ровно настолько, чтобы чувствовать свою силу, но не дрожать от переутомления. Он лежал на спине, глядя в серое, предрассветное небо, и впервые за долгое время не считал удары своего сердца, проверяя, не пропустило ли оно очередной такт.

Он сел на лежанке — быстро, без обычной возни с опорой на локоть, без той унизительной медлительности, которая напоминала ему о цене, заплаченной Стеклу. Правая рука, человеческая, крепко сжала край одеяла. Кожа на пальцах была грубой, покрытой мозолями от посоха и меча, но живой — тёплой, настоящей, не стеклянной.

Левая рука была перевязана выше локтя.

Культя.

Он посмотрел на неё без страха и без сожаления. Старая рана, полученная ещё в Чёрном Пике, когда он заплатил последнюю плату, чтобы остановить Наблюдателя, давно зажила, оставив только гладкий розоватый рубец, стянутый в нескольких местах нитками грубых швов. Ирис сделала их наспех, в темноте, под вой ветра и треск разбивающихся зеркал. Но швы держались. Рана не гноилась. Тело приняло потерю.

Никакой стеклянной плоти. Никакого пульсирующего голубоватого света. Никаких чёрных трещин, ползущих от культи к плечу, от плеча к сердцу. Просто шрам, как у любого воина, который слишком близко подошёл к смерти и успел отшатнуться. Или не успел — но выжил. Какая разница?

Эйнар пошевелил пальцами правой руки. Они слушались. Сжал их в кулак — костяшки побелели, потом снова порозовели. Разжал. Кровь бежала по сосудам быстро, ровно, без тех пугающих пауз, которые раньше заставляли Ирис просыпаться по ночам и прижиматься ухом к его груди, проверяя, бьётся ли ещё сердце.

Бьётся. И будет биться.

Ирис спала рядом, свернувшись калачиком, поджав колени к животу, как делала всегда, когда холод пробирался под одеяло. Её лицо в сером предрассветном свете было бледным, но без тех глубоких теней, что залегали под глазами ещё неделю назад — чёрных, как вода в колодце мёртвой деревни, как пустота, как память о тех, кого не вернуть.

Она дышала ровно, спокойно, почти механически — сном без сновидений, глубоким, каким спят люди, когда угроза отступила, но привычка быть настороже ещё не умерла. Её руки, тонкие, бледные, с обломанными ногтями, с тёмными пятнами на коже от высушенных трав и мазей, лежали поверх одеяла, и Эйнар смотрел на них, вспоминая, сколько раз эти руки держали его над пропастью, останавливали кровь, возвращали к жизни.

Он не стал её будить.

Осторожно, стараясь не скрипеть ветками, которые служили каркасом лежанки, он выбрался из-под одеяла и встал на ноги. Колени не дрожали. Пальцы ног, босые, коснулись холодной, влажной от росы земли, и он не отдёрнул их — принял холод как данность, как напоминание о том, что он жив, а живое чувствует.