Светлана Дроздова – Легенда о Зеркальном Королевстве. Книга 7 (страница 14)

Они поднялись на гребень, откуда открывался вид на ущелье — длинное, извилистое, с чёрными, маслянистыми стенами, которые блестели в свете утренней зари, как зеркало, как лёд, как пустота. Местные проводники из «Серых Волков» называли это место «Горло Каменного Зверя». Старое название, доставшееся от тех времён, когда Домены ещё не знали Распада, а война была войной людей с людьми, а не с пустотой. Говорили, что здесь, в этих тесных, сходящихся стенах, когда-то заживо съели целый отряд кочевников — то ли камни сомкнулись, то ли земля разверзлась, то ли сам Зверь проснулся и почувствовал запах крови.

Эйрик не верил в легенды. Он верил в то, что видел своими глазами. А видел он ущелье, где можно устроить засаду, из которой не выйти живым.

— Три уровня атаки, — сказал он тихо, и голос его был низким, хриплым, как у человека, который слишком долго молчал и разучился говорить громко. — Сверху — стрелки. Сбоку — копейщики. Снизу — те, кто пойдёт в лоб. Если они ударят одновременно — мы не выдержим и четверти часа.

— Они ударят, — сказала Лис, и это был не вопрос — утверждение. — Они учатся. Вчера они были слепыми и глупыми. Сегодня они будут умнее. Быстрее. Опаснее.

Она опустилась на корточки, провела пальцами по земле. Следов не было. Никаких. Ни человеческих, ни звериных, ни тех — неправильных, чёрных, маслянистых, которые оставляли двойники. Земля была чистой, мёртвой, пустой. Как будто здесь никогда никто не ходил. Как будто ущелье само ждало. Как будто оно было живым.

— Они уже здесь, — сказала Лис, поднимаясь. — Я чувствую. Не вижу — чувствую. Холод. Тишину. Ожидание.

Эйрик кивнул. Он тоже чувствовал. Слишком хорошо. Слишком отчётливо. Слишком больно.

— Возвращаемся, — сказал он. — Надо предупредить Эйнара.

III

На обратном пути они нашли тело.

Оно лежало у подножия большого, замшелого валуна, в той самой расселине, где Лис вчера нашла след Эйрика. Молодой парень из «Серых Волков», которого звали Торкель — тот самый, что пережил нападение двойников три дня назад, тот самый, чьё лицо рассыпалось, а потом собралось заново, тот самый, который после боя не мог смотреть в зеркала. Он лежал на спине, его глаза были открыты, и в них — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками — застыл ужас. Не тот, животный, который заставляет бежать, — другой. Экзистенциальный. Ужас перед тем, что ты видишь себя со стороны. Перед тем, что ты — не ты. Перед тем, что ты — ошибка, исключение, то, чего не должно было быть.

Горло было перерезано — от уха до уха, глубоко, почти до позвоночника. Но крови не было. Ни капли. Как будто кто-то выпил её, или она испарилась, или её никогда не было. Рана зияла, чёрная, маслянистая, и из неё, из этой бездны, пульсировал слабый, голубоватый свет. Свет, который Лис знала слишком хорошо. Свет Стекла. Свет пустоты. Свет платы.

Лис опустилась на колени, не касаясь тела. Пальцы — тонкие, бледные, с обломанными ногтями — зависли в дюйме над раной, не разрушая её. Она изучала края, глубину, рисунок. Порез был слишком ровным, слишком чистым, слишком правильным. Не нож. Не меч. Не копьё. Что-то другое. Что-то, что режет не плоть — память.

— Они не просто убили его, — сказала Лис, и голос её был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как удар. — Они стёрли его. Имя. Память. Душу. Всё, что делало его человеком. Осталась только оболочка. Пустая. Холодная. Мёртвая.

Эйрик стоял рядом, сжимая посох так, что костяшки побелели. Его лицо было бледным, почти белым, и под кожей пульсировали голубые жилки, как трещины на старом льду. Он не плакал. Не кричал. Не молился. Он смотрел на тело Торкеля, и в его глазах — тёмных, живых, человеческих — было что-то, чего Лис не видела раньше. Не страх, не надежду, не усталость. Вину.

— Я знал, что они придут, — сказал он, и голос его был хриплым, чужим, но он был. Он мог говорить. Это было главным. — Я знал, что они не остановятся. Я знал, что кто-то умрёт. Я должен был предупредить. Раньше. Сильнее. Громче. Но я молчал. Потому что боялся. Боялся, что вы не поверите. Боялся, что вы прогоните меня. Боялся, что я останусь один. Снова.

Лис поднялась, стряхнула с коленей налипшую грязь. Её единственный глаз был острым, почти безумным. Она смотрела на Эйрика, и в её взгляде не было жалости. Была ярость. Холодная, тяжёлая, почти невыносимая ярость человека, который устал смотреть, как умирают те, кого он не успел спасти.

— Ты проводишь нас обратно, — сказала она, и это был не вопрос — приказ. — Ты расскажешь Эйнару всё, что знаешь. Каждую деталь. Каждый страх. Каждое сомнение. А потом — ты пойдёшь с нами в ущелье. И если мы умрём — ты умрёшь первым. Это твоя плата. За десять лет молчания. За десять лет страха. За десять лет бегства.

Эйрик смотрел на неё долго, изучающе. Потом медленно кивнул — так кивают, когда слышат правду, которую знали, но боялись признать.

— Хорошо, — сказал он. — Я заплачу. Как он. Как вы. Как все.

IV

Эйнар выслушал их молча, не перебивая, не задавая вопросов. Сидел на камне у потухшего костра, его лицо было бледным, почти прозрачным, и в глазах — серых, усталых, с красными прожилками на белках — не было страха. Был холод. Холод человека, который видел слишком много смертей, чтобы удивляться, и слишком много лжи, чтобы верить.

Рядом с ним стояли Рагнар и Ворн, их лица были бледными, почти белыми, и под кожей пульсировали голубые жилки, как трещины на старом льду. «Серые Волки» — двести человек в чёрных, потёртых доспехах, с волчьими головами на нашивках — замерли в молчании, ожидая приказа. Ирис стояла в трёх шагах, её руки были скрещены на груди, и в её глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками на белках — была тревога. Альрик сидел у контейнера с пылью Стекла, его лицо было бледным, почти белым, и под кожей пульсировали голубые жилки, как трещины на старом льду.

— Три уровня атаки, — повторил Эйнар слова Эйрика, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Сверху — стрелки. Сбоку — копейщики. Снизу — те, кто пойдёт в лоб. Если они ударят одновременно — мы не выдержим и четверти часа. Значит, мы не дадим им ударить одновременно.

Он поднялся, подошёл к карте, которую Лис набросала углём на плоском камне. Ущелье было изображено схематично — три входа, три уровня, три точки засады. Эйнар обвёл их пальцем — правой рукой, живой, сильной, с длинными, сбитыми в костяшках пальцами.

— Мы не разделяемся, — сказал он, и слово это прозвучало как приговор, как правда, как надежда. — Двойники копируют наши движения. Разделение — это удвоение врага. Мы идём плотной колонной. «Серые Волки» — в кольцевую оборону. Лис, Эйрик — в авангарде. Ирис, Альрик — в центре. Я — в центре. Я буду приманкой.

— Нет, — сказала Ирис, и голос её был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как удар. — Ты не можешь быть приманкой. Ты — командир. Если ты умрёшь — мы останемся без цели. Без имени. Без надежды.

— Если я не буду приманкой, — ответил Эйнар, и в его голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на ледяную, звенящую уверенность, — они ударят по слабым. По раненым. По тем, кто не может защитить себя. Я не допущу этого. Я — тот, кого они хотят. Я — память. Я — имя. Я — дверь. Пусть приходят ко мне.

Он замолчал. Тишина стала плотной, как смола. Люди переглядывались, но никто не говорил. Только ветер шумел в скалах, и где-то далеко, на востоке, сгущались тучи — серые, тяжёлые, почти чёрные. Они обещали снег. Или дождь. Или то и другое вместе. Неважно.

— Выступаем через час, — сказал Эйнар. — Всем приготовиться.

---

Часть вторая. Вход в пасть

V

Отряд двинулся в ущелье, когда солнце поднялось над горами, разогнав утренний туман, но не принеся тепла. Небо было серым, низким, с рваными облаками, которые плыли медленно и важно, словно у них было много времени. Ветер дул с севера, холодный, колючий, пахнущий снегом и мёрзлой землёй, и в этом ветре, в этом холоде, в этом ожидании было что-то, от чего даже «Серые Волки», видавшие виды, замерли на месте.

Эйнар шёл первым. Без посоха. Без щита. Только обсидиановый клинок на поясе и нож в сапоге — короткий, широкий, с чёрной рукоятью, который он носил ещё с Серых Холмов. Его шаги были быстрыми, уверенными, почти лёгкими. Он не опирался ни на кого, не хромал, не задыхался после первых же сотен метров. Воздух входил в лёгкие полной грудью, без хрипов, без кашля, без той липкой, чёрной мокроты, которая раньше оставляла на губах вкус пустоты.

За ним шла Ирис — с сумкой бинтов и мазей через плечо, с ножом на поясе, с тревогой в глазах, которую она прятала за маской спокойствия. Её лицо было бледным, но не болезненно-бледным, а той особенной, военной бледностью, когда человек давно не спал, но держится на одной воле, на одной надежде, на одном имени. За ней — Альрик, нёсший мешок с пылью Стекла. Мешок был старым, кожаным, перетянутым ремнями, и в нём, в этой глубине, в этом ожидании, пульсировало что-то чёрное, маслянистое, живое.

Слева — Лис, её единственный глаз сверкал в сером свете, как уголь, как лезвие, как надежда. Правая рука лежала на рукояти ножа, готовая выхватить его в любой момент. Она не смотрела под ноги — она смотрела вперёд, в глубину ущелья, где тени сгущались и обретали форму. Справа — Эйрик, его лицо было бледным, почти прозрачным, и в глазах — тёмных, живых, человеческих — не было страха. Была решимость. Он обещал заплатить. Он собирался заплатить.