Светлана Дроздова – Легенда о Зеркальном Королевстве. Книга 7 (страница 13)

— Не знаю, — ответил Эйрик, и в его голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на усталую, горькую правду. — Я знаю только, что если не попытаемся — пустота войдёт. И тогда не будет ни Доменов, ни людей, ни памяти. Только пыль. И песня. И забвение.

Он замолчал. Эйнар молчал. Только ветер шумел в скалах, и где-то далеко, на краю лагеря, перекликались часовые. И тишина. Которая ждала. Которая всегда ждала. У которой было время. Вечность.

XV

Эйнар смотрел на звёзды. Они были чужими, далёкими, почти мёртвыми. И в одной из них, в самой яркой, в самой холодной, ему показалось, что он увидел отражение. Не своё — чужое. Тень. Длинную, тонкую, с неестественными пропорциями. Она стояла за его спиной, и её рука лежала на его плече. Не давила — держала. Как хозяин держит своё.

«Наблюдатель, — подумал он, и мысль эта была холодной, как лёд, как вода, как пустота. — Ты здесь. Ты всегда здесь. Ты смотришь. Ты ждёшь. Ты помнишь. Зачем? Почему ты не оставишь меня? Почему ты не дашь мне умереть? Почему ты не дашь мне исчезнуть?»

Тень не ответила. Только рука на плече стала тяжелее. Только пустота внутри стала глубже. Только тишина стала плотнее.

Он закрыл глаза. Увидел темноту — не ту, абсолютную, всепоглощающую, которая ждала его в конце, а ту, внутреннюю, которая была его личной, никем не тронутой пустотой. Она не пульсировала — она дышала. В такт его дыханию. В такт его сердцу. В такт той тишине, которая была лучше любой песни.

«Я не знаю, что будет завтра, — подумал он. — Я не знаю, выживу ли я. Я не знаю, увижу ли завтрашний закат. Я знаю только, что я должен идти. Потому что если не я — никто. Потому что если не сейчас — никогда. Потому что я — Эйнар. Зеркальный Пророк. И я не сдаюсь».

Он открыл глаза. Тень исчезла. Только костёр, только тишина, только Эйрик, который сидел напротив и смотрел на него с той холодной, оценивающей пустотой, которая бывает у людей, которые видели слишком много смертей, чтобы удивляться, и слишком много лжи, чтобы верить.

— Ты видел его? — спросил Эйрик, и голос его был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как удар.

— Видел, — ответил Эйнар. — Он всегда здесь. Смотрит. Ждёт. Помнит.

— И ты не боишься?

— Я боюсь не его. Я боюсь себя. Боюсь, что завтра я проснусь и перестану помнить, кто я. Кем был. Кем стал. Боюсь, что пустота заполнит меня, как заполнила Корвуса. Боюсь, что я стану дверью, через которую войдёт тьма.

Эйрик смотрел на него долго, изучающе. Потом медленно покачал головой — не отрицая, не утверждая, а как-то странно, почти печально.

— Ты не станешь дверью, — сказал он, и в его голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на тихую, спокойную уверенность. — Ты — ключ. Или не ключ — зеркало. Или не зеркало — память. Какая разница? Ты — тот, кто помнит. А память не становится пустотой. Она становится правдой.

XVI

Эйнар остался один. Эйрик ушёл в темноту, обещав вернуться на рассвете. Костёр догорал, угли пульсировали — в такт его сердцу, в такт его дыханию, в такт той тишине, которая была плотнее любой ночи, тяжелее любого камня.

Он посмотрел на свои руки. Правую — живую, сильную, с длинными пальцами, которые помнили посох, меч, клинок. Левую — культю, скрытую протезом, который стал частью его, как память, как имя, как пустота, которая больше не звала.

Он вспомнил Терновую Гриву. Снег, кровь, крики. Мать, которая бросила ему сапоги отца. Хельгу, которая влила в него настойку немоты. Он вспомнил вкус пепла на языке. Вспомнил, как стоял на коленях у ворот, и ветер дул в спину, и никто не оглянулся. Никто, кроме Ирис.

Он поднялся, подошёл к её шатру, заглянул внутрь. Она спала, свернувшись калачиком, поджав колени к животу, и её лицо было бледным, почти прозрачным в свете умирающих углей. Её дыхание было ровным, спокойным, почти механическим. Она спала — или притворялась, что спит.

Он не стал её будить.

Просто смотрел, и в его глазах — серых, усталых, с красными прожилками на белках — было что-то, чего никто не видел раньше. Не страх, не надежду, не усталость. Благодарность. Немая, тяжёлая, почти болезненная.

Он вернулся к костру, сел на камень, закрыл глаза.

И уснул под утро — тяжело, беспокойно, но без видений. Только тишина. Только пустота. Только рука на плече — не Наблюдателя, Ирис. Она пришла, села рядом, положила голову ему на плечо. И её дыхание было ровным, спокойным, почти механическим. Она держала его. Не давила — держала. Как человек держит человека. Как память держит имя. Как надежда держит тех, кто не сдаётся.

И этого было достаточно.

XVII

За скалами, на востоке, там, где луна ещё не взошла, а звёзды уже погасли, мелькнула тень. Длинная, тонкая, с неестественными пропорциями. Она стояла на краю обрыва, глядя на лагерь, на Эйнара, на его спящую фигуру, сжатую в кресле у потухшего костра.

Она не двигалась. Не дышала. Не ждала. Она просто была. Как пустота. Как память. Как имя, которое исчезает.

А потом — она исчезла.

Растворилась в темноте. Стала ничем. Как и те, кому она принадлежала.

Только пыль на камне, серая, маслянистая, мёртвая, напоминала о том, что здесь кто-то был.

Но пыль не пела.

И это было хуже всего.

КОНЕЦ ГЛАВЫ 3

ГЛАВА 4. ПЕРВАЯ ЗАСАДА

Часть первая. Ущелье трёх теней

I

Лагерь проснулся задолго до рассвета — не от крика, не от сигнала тревоги, а от той особенной, липкой тишины, которая предшествует большой беде. Эйнар не спал. Он уже не спал третью ночь подряд, и это перестало быть событием — его бессонница стала такой же привычной, как дыхание, как тяжесть протеза на левом плече, как тихое, едва уловимое присутствие пыли Стекла в мешке Альрика.

Он сидел у потухшего костра, прислонившись спиной к холодному, шершавому валуну, и смотрел на восток. Небо там начинало светлеть — не рассветом, той бледной, болезненной желтизной, которая не обещает тепла, только напоминает, что ночь кончилась, а тяжесть осталась. Ветер дул с севера, холодный, колючий, пахнущий снегом и мёрзлой землёй, и в этом ветре, в этом холоде, в этом ожидании было что-то, от чего Эйнару становилось тревожно. Не страх — предчувствие. Тяжёлое, липкое, как смола.

Правая рука, живая, сильная, лежала на обсидиановом клинке, который он положил поперёк колен. Клинок был чёрным, маслянистым, почти не отражающим свет. Он не блестел в сером утреннем полумраке — он впитывал его, превращал в пустоту, в ожидание, в память. Левая рука, скрытая протезом, покоилась на поясе рядом с пустыми ножнами — протез был старым, сделанным ещё в Тракте, кожаным, с металлическими кольцами внутри и ремнями, которые крепились к плечу. Вчера в бою он выдержал. Сегодня — неизвестно.

Ирис вышла из шатра бесшумно, как тень, как призрак, как память. Её лицо было бледным, почти прозрачным в сером предрассветном свете, и под глазами залегли тени — не те, обычные, которые проходят после нескольких часов отдыха, а глубокие, чёрные, как вода в колодце мёртвой деревни. Она не спала. Никогда не спала, когда Эйнар не спал. Это стало их общим ритуалом, их общей бессонницей, их общей памятью.

— Ты так и не лёг, — сказала она, садясь рядом на холодный камень. Голос её был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как удар.

— Не мог, — ответил он, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. Но в этой ровности, в этом спокойствии, была тяжесть. Тяжесть знания. Тяжесть предчувствия. Тяжесть пустоты, которая больше не звала, но и не отпускала. — Эйрик сказал, что вчерашние двойники были только разведчиками. Сегодня придут настоящие. Я хочу быть готовым.

— Ты всегда готов, — сказала она, и она взяла его за правую руку — живую, тёплую, с длинными, сбитыми в костяшках пальцами, которые помнили посох, меч, клинок. — Слишком готов. Как будто ждёшь не боя — смерти. Как будто тебе надоело жить.

Он сжал её пальцы. Крепко. Почти до боли. Не потому, что хотел причинить боль — потому, что хотел убедиться, что она настоящая. Живая. Тёплая. Человеческая. Не отражение. Не двойник. Не пустота.

— Мне не надоело жить, — сказал он, и в его голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на тихую, почти прощальную уверенность. — Я просто устал бояться. Устал ждать. Устал смотреть, как умирают те, кого я не успел спасти. Сегодня я не буду ждать. Сегодня я пойду первым.

Она не ответила. Только сжала его руку в ответ. И этого было достаточно.

II

Лис и Эйрик ушли на разведку за час до рассвета, когда небо на востоке было ещё чёрным, а звёзды — холодными, как обломки старого льда. Они двигались бесшумно, как тени, как призраки, как память, и их следы на влажной утренней земле были едва заметны — только для того, кто знал, куда смотреть.

Эйрик вёл. Он знал эти горы. Знал каждый камень, каждую трещину, каждую расселину, где могла прятаться смерть. Десять лет изгнания, десять лет одиночества, десять лет бегства от собственной тени — они не прошли даром. Он научился читать землю, как книгу. Научился слышать тишину, как музыку. Научился чувствовать пустоту, как запах.

Лис шла за ним, её единственный глаз — живой, острый, почти хищный — сверкал в темноте, как уголь, как лезвие, как надежда. Она не доверяла Эйрику. Не могла. Слишком много лет она училась не доверять бывшим слугам Корвуса. Слишком много раз те, кто клялся в преданности, оказывались тенями, двойниками, пустотой. Но она верила в чутьё Эйнара. А Эйнар верил этому изгнаннику. И этого пока было достаточно.