Светлана Дроздова – Легенда о Зеркальном Королевстве. Книга 7 (страница 12)

— Ты служил Корвусу? — спросила Лис, и её единственный глаз сверкал, как уголь, как лезвие, как надежда.

— Я был его тенью, — ответил Эйрик, и он опустился на камень, положил посох поперёк колен. Его движения были медленными, осторожными, как у человека, который не хочет провоцировать. — Десять лет. Следил, убивал, доносил. А потом я увидел своё отражение в одном из его зеркал. Оно было пустым. Совсем. Ни глаз, ни рта, ни имени. Я понял, что становлюсь пустотой. Что если не уйду — исчезну. Стану пылью. Буду петь вместе с ней. Я сбежал. Спрятался в горах. Жил один. Забыл, кто я. Забыл, откуда пришёл. Забыл, зачем живу.

— А потом? — спросил Эйнар, и в его голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на тихий, почти молитвенный вопрос.

— А потом я услышал о тебе, — сказал Эйрик, и он поднял голову, посмотрел на Эйнара. В его глазах — тёмных, живых, человеческих — было что-то, чего Ирис не видела раньше. Не страх, не надежду, не усталость. Узнавание. — Слухи. Легенды. Песни, которые поют в южных Доменах. Зеркальный Пророк, который разбил Стекло, победил Корвуса, закрыл дверь в пустоту. Я не верил. Потом я увидел тебя. В лесу. Ты шёл, и твоя рука была целой. Твои глаза были живыми. Твоя тень была настоящей. Ты не был пустотой. Ты был человеком. И я понял: я должен рассказать тебе то, что знаю.

X

Рагнар не верил. Стоял с мечом наготове, его лицо было бледным, почти белым, и под кожей пульсировали голубые жилки, как трещины на старом льду. Он смотрел на Эйрика, и в его глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками — была ненависть. Чистая, беспримесная, почти животная ненависть человека, который потерял слишком много своих и не мог простить тем, кто служил палачам.

— Ты служил Корвусу, — сказал он, и слово это прозвучало как приговор, как правда, как проклятие. — Ты убивал его слуг. Ты предавал его врагов. Ты продавал своих. Почему мы должны тебе верить? Почему мы не должны убить тебя прямо сейчас, здесь, на этом камне?

— Потому что я знаю то, что не знаете вы, — ответил Эйрик, и его голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Корвус был не первым. И не главным. Пустота не умерла с ним. Она ищет нового хозяина. Или не хозяина — вместилище. Или не вместилище — зеркало. Какая разница?

Он замолчал. Тишина стала плотной, как смола. Люди переглядывались, но никто не говорил. Только ветер шумел в скалах, и где-то далеко, в глубине расщелины, капала вода — мерно, тоскливо, почти бесконечно.

— Что ты знаешь? — спросил Эйнар, и он сделал шаг вперёд, останавливаясь в трёх шагах от Эйрика. — Говори. И не лги. Я чувствую ложь. Это моё ремесло. Или было. Теперь я просто человек. Но я всё ещё помню, как отличить правду от пустоты.

Эйрик смотрел на него долго, изучающе. Потом медленно кивнул — так кивают, когда слышат правду, которую знали, но боялись признать.

— Западный Домен, — сказал он, и голос его стал тише, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как удар. — Там всё началось. За десять лет до того, как Корвус пришёл к власти. Зеркала начали чернеть. Сначала в одном доме, потом в другом, потом в целых деревнях. Люди смотрели в них и не видели себя. Только пустоту. А потом из зеркал начали выходить двойники. Не такие, как те, что напали на вас вчера. Другие. Старые. Умные. Они не убивали сразу — они ждали. Наблюдали. Учились. А потом Корвус нашёл способ управлять ими. Он заключил сделку с пустотой. Он стал её голосом. Её рукой. Её памятью.

— И теперь, когда он мёртв, — сказала Лис, и в её голосе появились новые нотки — не страх, не усталость, а что-то другое, похожее на ледяную, звенящую осторожность, — двойники ищут нового хозяина.

— Они ищут того, кто помнит, — ответил Эйрик, и он посмотрел на Эйнара. В его глазах — тёмных, живых, человеческих — была правда. Та самая, которую он нёс в себе десять лет, с тех пор как сбежал от Корвуса. Та самая, которая была тяжелее любого клинка, тяжелее любой лжи, тяжелее любой пустоты. — Они ищут память. Самую сильную память. Самую яркую. Самую больную. Они ищут тебя, Зеркальный Пророк. Не потому, что ты сильный. Потому, что ты помнишь. Помнишь всех, кто умер. Помнишь всех, кто ушёл. Помнишь всех, кто исчез. Твоя память — это дверь. И они хотят войти.

XI

Эйнар молчал. Долго. Так долго, что Лис начала считать удары своего сердца — раз, два, три, четыре, пять. Потом он медленно опустился на камень напротив Эйрика. Положил обсидиановый клинок на колени. Посмотрел в глаза изгнанника — тёмные, живые, человеческие. Без пустоты. Без страха. Без надежды.

— И ты хочешь, чтобы я закрыл эту дверь, — сказал он, и это был не вопрос — утверждение.

— Я хочу, чтобы ты не открывал её, — ответил Эйрик. — Корвус открыл. И пустота вошла. Я не хочу, чтобы это повторилось. Ты — единственный, кто может её закрыть. Не силой — памятью. Не клинком — именем. Не ненавистью — правдой.

— Почему я? — спросил Эйнар, и в его голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на тихую, почти молитвенную боль. — Почему не ты? Ты тоже был Пустым. Ты тоже смотрел в пустоту. Ты тоже знаешь, что такое платить.

— Потому что я отвернулся, — сказал Эйрик, и он опустил голову. Его плечи дрожали — не от холода, от того, что он сдерживал слёзы. Или не сдерживал — позволял им течь. Какая разница? — Я отвернулся, когда увидел пустоту. Я закрыл глаза. Я забыл. Я перестал помнить. Я перестал платить. Я перестал быть собой. А ты — нет. Ты смотрел. Ты помнил. Ты платил. Даже когда это убивало тебя. Даже когда это превращало тебя в стекло. Даже когда это забирало твою руку. Ты не отвернулся. Ты — единственный, кто может смотреть на пустоту и не отводить взгляд. Поэтому ты.

Часть четвёртая. Тень на скалах

XII

Эйнар поднялся. Его ноги не дрожали. Спина не болела. Он чувствовал себя так, как не чувствовал себя много месяцев — с тех пор, как впервые коснулся Стекла и начал платить. Но в груди — там, где раньше была пустота, — теперь было что-то другое. Тяжесть. Не физическая — метафизическая. Тяжесть знания. Тяжесть ответственности. Тяжесть имени, которое он носил, даже когда хотел забыть.

— Ты пойдёшь с нами, — сказал он, и это был не вопрос — приказ. — Ты знаешь горы. Ты знаешь тропы. Ты знаешь двойников. Ты будешь проводником.

Эйрик смотрел на него долго, изучающе. Потом медленно поднялся, опираясь на посох. Его лицо было бледным, почти прозрачным, и в глазах — тёмных, живых, человеческих — было что-то, чего никто не видел раньше. Не страх, не надежду, не усталость. Решение. Он принял его. Не смирился — принял. Как принимают неизбежное, когда понимают, что бороться бесполезно, но и сдаваться — нельзя.

— Хорошо, — сказал он, и в его голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на спокойную, холодную решимость. — Я пойду с тобой. Не потому, что верю в победу. Потому, что устал прятаться. Устал ждать. Устал помнить. Я пойду. И, может быть, умру. Но умру не один.

XIII

Они пошли вниз, когда солнце уже клонилось к закату. Тени становились длиннее, и холод пробирался под одежду, под кожу, в кости. Эйнар шёл первым, за ним — Эйрик, за ним — Лис, Рагнар и «Волки». Они спускались по той же тропе, по которой поднимались, но теперь в ней было что-то другое. Не угроза — покорность. Как будто скалы наконец признали их право здесь находиться.

Лагерь встретил их настороженной тишиной. Люди выходили из палаток, из-за камней, из-за повозок, и их лица были бледными, усталыми, почти прозрачными. Они смотрели на Эйрика, и в их глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками, и тёмных, глубоких, с красными прожилками — был страх. Он был чужаком. Он был неизвестностью. Он был угрозой, которую они не могли оценить.

Ирис вышла из шатра, увидела Эйнара, увидела незнакомца. Её лицо было бледным, почти прозрачным, и в глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками на белках — была тревога. Она подошла к Эйнару, взяла за руку — правую, живую, тёплую.

— Кто это? — спросила она, и голос её был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как удар.

— Эйрик, — ответил Эйнар. — Изгнанник. Бывший разведчик Корвуса. Он будет помогать нам.

Ирис смотрела на Эйрика долго, изучающе. Потом медленно кивнула — так кивают, когда слышат правду, которую знали, но боялись признать.

— Хорошо, — сказала она, и она повернулась, ушла в шатёр, оставив их одних.

XIV

Ночью, когда лагерь затих, а люди уснули — кто в палатках, кто прямо на земле, подстелив под себя плащи и сёдла, — Эйнар сидел у костра, глядя на угли, и слушал тишину. Пыль не пела. И это было хорошо. Ирис спала в шатре — или притворялась, что спит. Альрик дремал у контейнера с остатками Стекла, его лицо было бледным, почти белым, и под кожей пульсировали голубые жилки, как трещины на старом льду.

Эйрик сидел напротив, прислонившись спиной к холодному, шершавому валуну, и его лицо было бледным, почти прозрачным, и в глазах — тёмных, живых, человеческих — не было страха. Была усталость. Такая же, как у Эйнара. Такая же глубокая. Такая же тяжёлая.

— Ты веришь, что мы сможем закрыть дверь? — спросил Эйнар, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти.