Светлана Дроздова – Легенда о Зеркальном Королевстве. Книга 7 (страница 15)

«Серые Волки» растянулись цепью, прочёсывая ущелье. Чёрные, потёртые доспехи, волчьи головы на нашивках, мечи и копья наготове. Они не разговаривали. Не перешёптывались. Не кашляли. Только шаги. Только дыхание. Только тишина, которая была плотнее любой ночи, тяжелее любого камня.

VI

Стенки ущелья были чёрными, маслянистыми, блестящими в свете тусклого, полуденного солнца, как зеркало, как лёд, как пустота. Кое-где в них были вмазаны зеркальные панели — старые, потускневшие, покрытые тёмной, маслянистой патиной. В них ничего не отражалось. Только пустота. Только ожидание. Только страх.

Эйнар шёл, и его взгляд скользил по этим зеркалам, но не задерживался. Он знал: нельзя смотреть в них слишком долго. Иначе увидишь не себя — пустоту. А когда увидишь пустоту — она увидит тебя. И тогда — конец. Или начало. Какая разница?

Альрик, шедший в центре колонны, вдруг остановился. Его лицо было бледным, почти белым, и под кожей пульсировали голубые жилки, как трещины на старом льду. Он смотрел на одно из зеркал — большое, ростовое, вделанное в стену на высоте человеческого роста. В нём ничего не отражалось. Только чёрная, маслянистая глубина. Но в этой глубине, в этом ожидании, в этой пустоте, Альрик видел то, чего не видели другие.

— Там кто-то есть, — сказал он, и голос его был сухим, шуршащим, как осенние листья. — Не живой. Не мёртвый. Что-то между. Оно смотрит на нас. Оно ждёт. Оно знает наши имена.

Эйнар подошёл к зеркалу, остановился в шаге. Коснулся поверхности правой рукой. Металл был холодным — не просто холодным, а абсолютно холодным, как обсидиан, как вода в колодце мёртвой деревни, как пустота. В отражении — того, что должно было быть отражением, — он увидел не себя. Молодого, целого, с двумя руками и живыми глазами. С каштановыми волосами, в которых не было седины. С лицом, которое не помнило страха. Увидел тень. Длинную, тонкую, с неестественными пропорциями. Она стояла за его спиной, и её рука лежала на его плече. Не давила — держала. Как хозяин держит своё.

— Наблюдатель, — прошептал он, и имя это прозвучало не как вопрос — как утверждение. — Ты здесь. Ты всегда здесь. Ты смотришь. Ты ждёшь. Ты помнишь. Зачем? Почему ты не оставишь меня? Почему ты не дашь мне умереть? Почему ты не дашь мне исчезнуть?

Тень не ответила. Только рука на плече стала тяжелее. Только пустота внутри стала глубже. Только тишина стала плотнее.

— Не смотри в него, — сказала Ирис, подходя к нему и дёргая за плечо. Её пальцы — тонкие, бледные, с обломанными ногтями, с тёмными пятнами на коже — впились в его правую руку, отрывая от зеркала. — Не смотри, Эйнар. Это ловушка. Они хотят, чтобы ты смотрел. Хотят, чтобы ты помнил. Хотят, чтобы ты стал таким, как Корвус.

Эйнар убрал руку. Зеркало осталось чёрным, маслянистым, пустым. Только лёгкая рябь на его поверхности — как круги на воде после брошенного камня — напоминала о том, что здесь кто-то был. Или не был. Или был, но перестал.

— Мы идём дальше, — сказал он, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — И не смотрим в зеркала. Смотреть только на живых. Смотреть только друг на друга. Смотреть только вперёд.

VII

Они вошли в самую узкую часть ущелья, когда солнце стояло в зените. Здесь стены сходились так близко, что небо превращалось в тонкую, дрожащую щель, похожую на трещину в старом, зажившем стекле. Ширина прохода не превышала десяти шагов — можно было идти только по три человека в ряд. Справа и слева — чёрные, маслянистые стены, блестящие в свете факелов, которые зажгли «Волки», потому что дневной свет сюда почти не проникал. Сверху — узкая, дрожащая щель. Снизу — каменистая тропа, скользкая от утренней росы, с острыми выступами, которые норовили подвернуть ногу.

Эйнар поднял руку — сигнал остановки. Отряд замер. Только дыхание, только запах пота и старой кожи, только шелест факелов. Он прислушался. Где-то впереди, за поворотом, за стеной, за камнем, было движение. Не шорох — дыхание. Тихое, ровное, почти механическое. Кто-то ждал. Кто-то знал, что они придут. Кто-то готовился.

— Они здесь, — сказал он, и он вынул обсидиановый клинок. Чёрная сталь блеснула в свете факелов, но не отразила их — только впитала, превратила в тьму, в пустоту, в ожидание. — К бою.

«Серые Волки» сомкнули щиты. Двести человек в чёрных, потёртых доспехах, с волчьими головами на нашивках, замерли в кольцевой обороне. Копья смотрели вверх, мечи — в стороны, арбалеты — вперёд. Лис и Эйрик вышли в авангард, их ножи блестели в свете факелов. Ирис и Альрик — в центре, за щитами. Эйнар — впереди всех, его обсидиановый клинок был направлен в темноту.

Тишина стала плотной, как смола. Люди замерли, прислушиваясь к собственному сердцу, которое колотилось где-то в горле. Даже факелы горели тише, как будто боялись спугнуть смерть, которая уже выбрала своих жертв.

А потом — тишина лопнула.

---

Часть третья. Тройной удар

VIII

Первая стрела прилетела из ниоткуда — из темноты, из пустоты, из той самой чёрной, маслянистой глубины, которая жила в зеркалах. Она была чёрной, как обсидиан, как пустота, как память, и летела прямо в грудь Эйнара. Он успел уйти в сторону — резко, почти инстинктивно, и стрела вонзилась в камень, где только что была его голова. Камень треснул — не от удара, от прикосновения. Чёрная, маслянистая трещина поползла по его поверхности, как корень, как вена, как трещина на Стекле. Камень не раскололся — он умер. Стал серым, трухлявым, рассыпался в пыль. Пыль запела — высоко, тоскливо, почти по-человечески.

— Сверху! — крикнула Лис, и её голос прорвал тишину, как меч прорывает кожу. — Они на стенах!

Эйнар поднял голову. На выступах, на высоте тридцати, сорока, пятидесяти футов, стояли фигуры. Чёрные, маслянистые, почти неразличимые на фоне чёрного камня. Их лица были скрыты капюшонами, но Эйнар знал: под капюшонами нет ничего. Только пустота. Абсолютная, всепоглощающая, без границ, без оттенков, без дна. В их руках были арбалеты — такие же чёрные, такие же маслянистые, такие же пустые. Они стреляли не болтами — тьмой. Тьмой, которая убивала не тело — память.

Вторая стрела. Третья. Четвёртая. Они летели сверху, как чёрный дождь, как проклятие, как конец. «Серые Волки» подняли щиты, но тьма проходила сквозь дерево и железо, как нож проходит сквозь воду. Она не ранила плоть — она выжигала воспоминания. Те, в кого попадала стрела, падали на землю, их глаза становились пустыми, их лица — гладкими, как стекло, как лёд, как пустота. Они не кричали. Не стонали. Не молились. Они просто забывали, кто они. И умирали.

— Не вдыхать! — крикнула Ирис, и она бросилась к раненому, но было поздно. Его лицо уже было чёрным, почти обугленным, и изо рта шла пена — чёрная, маслянистая, пульсирующая. — Это не просто тьма. Это скверна. Она убивает память. Не дайте ей коснуться вас!

Эйнар рванул вперёд, к стене, туда, откуда летели стрелы. Его ноги — сильные, здоровые, настоящие — несли его быстро, почти бесшумно. Обсидиановый клинок в правой руке мелькнул чёрной молнией, разрубая очередную стрелу в воздухе. Стрела рассыпалась в пыль, и пыль запела — громко, отчаянно, почти болезненно. Но он не слушал. Он смотрел вверх, туда, где на выступе стоял стрелок — чёрный, маслянистый, пустой.

— Эйнар, стой! — крикнул Рагнар, но было поздно.

IX

Эйнар прыгнул. Не на стену — на выступ, который нависал над тропой на высоте десяти футов. Пальцы правой руки — живые, сильные, с длинными, сбитыми в костяшках пальцами — вцепились в край, подтянули тело вверх. Левая рука, скрытая протезом, ударила по камню, и металлические кольца внутри кожаного раструба заскрежетали, но выдержали. Он перекатился через край, оказался на выступе, лицом к лицу с двойником-стрелком.

Двойник был выше его, шире в плечах, с неестественно длинными руками и пустыми глазницами. Его арбалет был уже взведён, и чёрный болт смотрел прямо в грудь Эйнара. Но он не стрелял. Он ждал. Изучал. Копировал.

Эйнар не дал ему времени. Он рубанул снизу вверх, целя в арбалет. Обсидиановый клинок встретил чёрное дерево, и арбалет треснул, рассыпался в пыль, не успев выстрелить. Двойник отшатнулся, его пустые глазницы расширились — не от страха, от удивления. Он не ожидал, что кто-то сможет двигаться так быстро. Не ожидал, что кто-то не побоится прыгнуть. Не ожидал, что кто-то заплатит.

Второй удар — в грудь. Обсидиан вошёл в чёрную, маслянистую плоть, как в масло. Двойник замер. Его тело — плотное, глиняное, почти монолитное — начало трескаться по всей поверхности, как старая, пересохшая земля, которую полил дождь. Трещины шли от груди к лицу, от лица к ногам. Он рассыпался не сразу — кусками, которые падали на камень и превращались в пыль ещё до касания. Пыль запела — громко, отчаянно, почти болезненно. Пыль пела о том, кто помнил. О том, кто не сдался. О том, кто заплатил.

Эйнар не слушал. Он уже прыгал вниз, на тропу, где «Серые Волки» отбивали вторую волну атаки.

X

Двойники шли с флангов. Они вышли из боковых расселин — не тени, не призраки, а точные копии «Серых Волков». Те же лица, та же броня, те же мечи. Но глаза были пустыми — светлыми, почти бесцветными, с точечными зрачками, в которых не было ни страха, ни надежды, ни памяти.