Светлана Дроздова – Легенда о Зеркальном Королевстве. Книга 7 (страница 16)

Рагнар первым встретил своего двойника. Тот был точной копией — грубое, обветренное лицо, глубокий шрам через левую щёку, тяжёлый, двуручный меч в руках. Он двигался так же, как Рагнар. Дышал так же. Даже хрипел так же, когда заносил меч для удара.

— Кто ты? — крикнул Рагнар, отбивая удар. Мечи встретились с грохотом, искры посыпались во все стороны, как звёзды, как осколки, как слёзы.

— Я — ты, — ответил двойник, и его голос был голосом Рагнара — низким, рокочущим, как камни, которые перетирают друг друга в водяной мельнице. — Только без страха. Без сомнений. Без памяти. Я — лучше.

Он рубанул слева, справа, сверху. Рагнар едва успевал блокировать. Двойник был быстрее. Сильнее. Точнее. Он не уставал. Не колебался. Не боялся. Он был идеальной копией — без слабостей, без потерь, без имени.

— Ты не я! — крикнул Рагнар, отступая. — Я помню Терновую Гриву! Я помню, как мы стояли у ворот, и никто не открывал! Я помню, как умирали мои братья! Ты не помнишь! Ты — пустота!

Двойник замер. На секунду — на миг, на то самое мгновение, которое отделяет жизнь от смерти, память от забвения, отражение от пустоты, — в его пустых глазах мелькнуло что-то живое. Искра. Память. Имя.

Рагнар не ждал. Он рубанул по шее двойника, и тот рассыпался в пыль, не успев даже вскрикнуть.

XI

Эйнар пробивался к центру, туда, где Ирис и Альрик держали оборону. Обсидиановый клинок в его правой руке мелькал чёрной молнией, и каждый удар находил цель. Двойники падали, рассыпались, превращались в пыль, но на их месте появлялись новые. Из расселин, из зеркал, из самой земли. Пустота не знала усталости. Пустота не знала страха. Пустота не знала сомнений.

Лис сражалась спина к спине с Эйриком. Её нож блестел в свете факелов, и на лезвии не было пыли — она сбивала её резкими, короткими движениями, чтобы клинок не затуплялся. Эйрик рубил посохом — старым, потрескавшимся, обмотанным кожей там, где ладонь натирала мозоли. Посох не был оружием, но в его руках он убивал не хуже меча. Каждый удар приходился в голову, в шею, в грудь — туда, где пустота держалась крепче всего.

— Их слишком много! — крикнул кто-то из «Волков», и в его голосе был страх. Не тот, животный, который заставляет бежать, — другой. Страх перед тем, что ты не успеешь. Не сможешь. Не выживешь.

— Тогда работайте быстрее! — ответил Эйнар, не оборачиваясь.

Он врубился в самую гущу. Лезвие мелькало перед его глазами, как чёрная молния. Рубка справа — двойник теряет голову. Рубка слева — двойник теряет туловище. Удар снизу — двойник рассыпается ещё до того, как понял, что его ударили. Пыль летела в лицо, забивалась в рот, в глаза, в уши. Она была везде. Она была в воздухе, в земле, в нём самом. Эйнар не останавливался. Не вытирал лицо. Не моргал. Только рубил. Только убивал. Только помнил, зачем он здесь.

XII

Третья волна пришла из ниоткуда — не сверху, не с флангов, а из самой земли. Из чёрной, маслянистой трещины, которая разверзлась в центре тропы, вырвалась тьма. Густая, почти осязаемая, она поднялась в воздух, закружилась, как смерч, и из неё начали выходить фигуры. Не двойники — тени. Чёрные, маслянистые, с неестественно длинными руками и пустыми глазницами. Они не копировали лица — они были самой пустотой, самой смертью, самым концом.

Эйнар замер. Впервые за сегодняшний бой он почувствовал холод. Не тот, который пробирает до костей, — другой. Холод, который пробирает до пустоты. До памяти. До имени.

— Отходите! — крикнул он, и голос его прорвал тишину, как меч прорывает кожу. — Это не двойники! Это тени! Их нельзя убить клинком! Только Стекло! Только память!

Но Стекла не было. Была только пыль. Серый, маслянистый, почти мёртвый пепел в мешке Альрика. Пыль, которая не пела. Пыль, которая молчала. Пыль, которая ждала.

— Альрик! — крикнул Эйнар, и он бросился к старому хранителю. — Открой мешок! Пыль нужна мне! Сейчас!

Альрик не колебался. Его пальцы — тонкие, бледные, с суставами, которые выпирали, как камни из высохшей земли — развязали ремни. Мешок открылся. Пыль — серая, маслянистая, мёртвая — хлынула наружу, но не рассыпалась, как обычная пыль. Она закружилась в воздухе, как маленький, серый смерч, и в её глубине, в этом ожидании, в этой пустоте, замерцал свет. Холодный, голубоватый, пульсирующий. Свет Стекла. Свет пустоты. Свет памяти.

Эйнар протянул правую руку — живую, сильную, с длинными, сбитыми в костяшках пальцами — и коснулся пыли.

---

Часть четвёртая. Гнев памяти

XIII

В этот же миг мир изменился.

Не постепенно, как меняется день, когда солнце уходит за горизонт и тени становятся длиннее, а тишина — глубже. И не внезапно, как обрывается струна на старых гуслях, когда пальцы музыканта застывают в последнем аккорде, а эхо ещё дрожит в воздухе, но уже неживое, не тёплое, не настоящее. Мир изменился так, как меняется лицо умирающего, когда боль уходит и остаётся только тишина. Он стал прозрачным. Или не прозрачным — пустым. Или не пустым — ожидающим.

Эйнар видел всё. Каждый камень, каждую трещину, каждую тень. И он видел нити. Тысячи, десятки тысяч, миллионы тончайших, серебристых нитей, которые переплетались, расходились, сходились в узлы, обрывались, начинаясь заново. Нити были живыми. Они пульсировали — в такт его дыханию, в такт его сердцу, в такт той пустоте, которая жила внутри него. Но теперь — среди этих нитей, в этой паутине, в этом ожидании — он увидел не только вероятности. Он увидел тени. Тех, кто стоял перед ним. Тех, кто пришёл убивать. Тех, кто забыл, кем был.

Он коснулся нити, которая вела от самой большой тени к земле, к ущелью, к пустоте. Нити были чёрными, маслянистыми, почти живыми. Они пульсировали не в такт его сердцу — в такт чему-то другому, что было старше времени. Чему-то, что помнило то, что забыли боги. Чему-то, что ждало своего часа. Он не оборвал её. Не разорвал. Не вырвал. Он вспомнил.

Он вспомнил Терновую Гриву. Снег, кровь, крики. Мать, которая бросила ему сапоги отца. Хельгу, которая влила в него настойку немоты. Вспомнил вкус пепла на языке. Вспомнил, как стоял на коленях у ворот, и ветер дул в спину, и никто не оглянулся. Вспомнил Ирис, которая появилась потом, в лесу, у капкана. Которая сказала: «Я тоже не совсем обычная». Которая не испугалась его дара. Которая не отшатнулась от его пустоты.

Он вспомнил имена. Все имена. Тех, кто умер в Серых Холмах. Тех, кто умер в лагере Гарма. Тех, кто умер в Зеркальном Склепе. Тех, кто умер в зале Хранителя. Тех, кто умер в ущелье. Тех, кто умер в катакомбах. Тех, кто умер в Чёрном Пике. Тысячи имён. Десятки тысяч. Миллионы. Все, кого он помнил. Все, кого он нёс в своей памяти, как бремя, как плату, как имя.

— Я помню вас, — сказал он, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Я помню всех. Каждое имя. Каждое лицо. Каждую смерть. Вы не забыты. Вы не исчезли. Вы — моя память. Моя плата. Моё имя.

Тени замерли. Их чёрные, маслянистые тела начали дрожать — мелко, нервно, в такт чему-то, что было глубже, чем биение сердца. Глубже, чем дыхание. Глубже, чем имя.

— Смотрите, — сказал Эйнар, и он поднял правую руку — живую, сильную, с длинными, сбитыми в костяшках пальцами, на которых всё ещё пульсировала пыль Стекла. — Смотрите на меня. Я — ваше отражение. Я — ваша память. Я — ваше имя. Вы не можете убить меня, потому что я — это вы. А вы не можете убить себя, потому что вы — пустота. А пустота не убивает. Она только забывает. Я помню. Я не забуду. Я не дам вам исчезнуть.

Тени закричали. Не голосами — тишиной. Тишиной, которая была плотнее любой ночи, тяжелее любого камня. Они рассыпались в пыль — не постепенно, не кусками, а сразу, целиком, как будто их никогда и не было. Пыль запела — громко, отчаянно, почти болезненно. Пыль пела о том, кто помнил. О том, кто не сдался. О том, кто заплатил.

XIV

Бой кончился так же внезапно, как и начался.

Тишина стала плотной, как смола, но теперь в ней не было страха — было удивление. Люди смотрели на то, что осталось от двойников и теней. Только серая, маслянистая пыль, покрывающая дно ущелья, как первый снег. Она лежала на камнях, на оружии, на одежде, и в ней, в этой глубине, в этом ожидании, не было ничего. Только пустота.

Эйнар стоял в центре, тяжело дыша, но не сгибаясь. Его правую руку покрывала пыль Стекла — серая, маслянистая, пульсирующая. Она не рассыпалась, не исчезала, не пела. Она просто была. Как память. Как имя. Как пустота, которая больше не звала.

Он опустил руку, стряхнул пыль на землю. Она упала, смешалась с пылью двойников, исчезла, как исчезает память, когда некому её помнить. Эйнар посмотрел на свои руки — правую, живую, сильную, покрытую чёрной, маслянистой пылью, и левую, скрытую протезом, который выдержал, не сломался, не подвёл. Он пошевелил пальцами. Они слушались. Сжал их в кулак — костяшки побелели, потом снова порозовели. Разжал. Кровь бежала по сосудам быстро, ровно, без тех пугающих пауз, которые раньше заставляли Ирис просыпаться по ночам.

— Ты использовал дар, — сказала Ирис, подходя к нему. Её лицо было бледным, почти прозрачным, и в глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками на белках — был страх. Не перед ним — за него. — Ты обещал, что не будешь. Что Стекло больше не нужно. Ты обещал.