Светлана Дроздова – Легенда о Зеркальном Королевстве. Книга 6 (страница 9)

— Ты думаешь о завтрашнем дне? — спросила она, и в её голосе появились новые нотки — не страх, не усталость, а что-то другое, похожее на тихий, почти молитвенный вопрос.

— Я думаю о Дрейке, — ответил он. — О том, что он скажет. О том, что он сделает. О том, что он потребует. Я думаю о том, сколько у него осталось. Месяц? Два? Или меньше? Я думаю о том, что он уже знает. Знает, что умрёт. Знает, что не успеет. Знает, что всё, что он строил сорок лет, рассыплется в пыль, когда он закроет глаза.

— Ты боишься за него? — спросила Ирис, и в её голосе появились новые нотки — не страх, не усталость, а что-то другое, похожее на усталую, горькую обиду.

— Я боюсь за себя, — сказал Эйнар, и в его голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на ледяную, звенящую пустоту. — За то, что он попросит. За то, что я не смогу отказать. За то, что я должен буду заплатить. Снова. Своей памятью. Своим временем. Своим именем.

Она встала, подошла к нему, села на подоконник рядом. Её плечо коснулось его плеча, и в этом прикосновении, в этом молчании, в этом ожидании, было что-то, от чего Эйнару стало тепло. Не телом — тем местом, где раньше была пустота. Где теперь была память. Память о том, что он не один. Что его держат. Что его помнят. Что его любят.

— Ты не должен платить один, — сказала она, и голос её был ровным, спокойным, но в этом спокойствии была уверенность, которой она сама не чувствовала, но которая была нужна ему больше, чем правда. — Ты не должен тащить это бремя в одиночку. Я здесь. Я рядом. Я не уйду.

— Я знаю, — ответил он, и в его голосе появились новые нотки — не страх, не усталость, а что-то другое, похожее на тихую, спокойную благодарность. — Я знаю, Ирис. Ты — моя тень. Пока ты рядом — я есть. Пока ты жива — я не исчез. Я не забуду. Я запомню. Даже когда всё остальное исчезнет.

Они сидели так, глядя на звёзды, которые были чужими, далёкими, почти мёртвыми. И в одной из них, в самой яркой, в самой холодной, Эйнару показалось, что он увидел отражение. Не своё — чужое. Тень. Длинную, тонкую, с неестественными пропорциями. Она стояла за его спиной, и её рука лежала на его плече. Не давила — держала. Как хозяин держит своё.

II

Сон пришёл неожиданно, как всегда приходит то, чего боишься больше всего. Эйнар не заметил, когда закрыл глаза — просто вдруг понял, что темнота за окном стала другой. Не звёздной — пустой. Абсолютно, всепоглощающе пустой. И в этой пустоте, в этой глубине, в этом ожидании, он увидел дверь.

Она была старой, дубовой, обитой чёрным железом, с тяжёлой, бронзовой ручкой в виде волчьей головы. Эйнар узнал её — это была дверь в личные покои Маршала Дрейка. Та самая, которую он видел вчера, когда капитан Ворн провёл его в зал Совета. Но теперь дверь была приоткрыта, и из щели сочился свет — тусклый, жёлтый, как от масляной лампы, которая догорает, и фитиль уже начинает чадить.

Эйнар подошёл к двери. Не хотел — не мог не подойти. Что-то влекло его туда, за эту дверь, в эту комнату, где пахло ладаном и смертью. Что-то, что было сильнее страха. Сильнее инстинкта самосохранения. Сильнее всего, что он когда-либо чувствовал.

Он толкнул дверь. Она открылась без скрипа — медленно, плавно, как открываются двери в склепах, когда за ними нет ничего, кроме пустоты.

Комната внутри была маленькой, почти такой же, как его собственная. Каменные стены, каменный пол, каменный потолок. В углу — железная кровать с балдахином, на которой лежал человек. Старый, высохший, почти прозрачный, с лицом, покрытым сеткой глубоких морщин, и глазами — светлыми, почти бесцветными, с точечными зрачками, которые смотрели в потолок и не видели ничего. Только пустоту.

Маршал Дрейк не выглядел великим воином. Он выглядел как труп, который забыл умереть.

На стене висела карта — старая, потрёпанная, с выцветшими чернилами и потёртыми краями. На ней были отмечены все битвы, которые Дрейк выиграл и проиграл за сорок лет войны. Все крепости, которые он сжёг и которые сожгли у него. Все тропы, по которым ходили его разведчики и разведчики врага. Карта была его жизнью. Его памятью. Его надеждой. И она умирала вместе с ним.

На столе — грубо сколоченном, из неструганых досок — стояла масляная лампа. Она горела тускло, желтоватым, почти свечным светом, и её пламя дрожало, как будто боялось погаснуть. Рядом с лампой — меч. Длинный, двуручный, с чёрной, маслянистой рукоятью и клинком, который помнил кровь его врагов. Меч был наточен — лезвие блестело в свете лампы, как зеркало, как лёд, как пустота.

— Входи, Пустой, — сказал Дрейк, и голос его был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как удар. — Я ждал тебя.

Эйнар вошёл. Остановился в трёх шагах от кровати. Посмотрел на Дрейка. В его глазах — серых, усталых, с красными прожилками на белках — не было страха. Не было удивления. Не было боли. Было что-то другое. Понимание. Он понимал, что это сон. Но сон, который был реальнее любой яви.

— Ты знаешь, — сказал он, и это был не вопрос — утверждение.

— Знаю, — ответил Дрейк, и в его голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на усталую, горькую усмешку. — Я всегда знал. С тех пор как ты вошёл в мой зал. С тех пор как назвал час смерти того пленника. С тех пор как посмотрел на меня своими пустыми глазами. Ты видел мою смерть, Пустой. Ты видел, когда и как я умру. Не лги. Я чувствую. У меня тоже есть дар — чуять ложь. Он слабее твоего, но он есть.

Эйнар молчал. Не подтверждал. Не отрицал. Просто стоял и смотрел.

— Я не прошу называть час, — продолжал Дрейк, и его голос стал тише, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как признание, как исповедь, как прощание. — Я прошу другого. Сядь, Пустой. У меня нет сил смотреть на тебя снизу вверх.

Эйнар сел. На табурет, стоявший у кровати. Дерево было холодным, почти ледяным, как камень, как вода, как пустота.

III

— Мои сыновья мертвы, — сказал Дрейк, и в его голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на ледяную, звенящую пустоту. — Оба. В один год. В одной битве. Старший — Йорун — держал знамя, когда стрела вошла ему в глаз. Упал, даже не вскрикнув. Младший — Хакон — бросился поднимать знамя, и копьё пробило ему грудь. Он умер на руках у лекаря. Через три часа. В бреду. Звал мать. Мать уже была мертва. Она сошла с ума от горя и бросилась со стены. Я похоронил их всех в один день. Жену, сыновей, надежду. Сорок лет войны. Сорок лет, Пустой. И ради чего? Ради того, чтобы умереть в этой каменной клетке, окружённый запахом собственной гниющей плоти?

Он замолчал. Эйнар молчал. Только пламя лампы дрожало, бросая тени на стены, на потолок, на лицо Дрейка, которое было бледным, почти белым, и под кожей пульсировали голубые жилки, как трещины на старом льду.

— Враги, — продолжал Дрейк, и в его голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на горькую, холодную правду. — Ущелье Чёрного Ворона. Они убили моих сыновей. Они сожгли мои деревни. Они отравили мои колодцы. Я поклялся стереть их с лица земли. Я поклялся, что на их месте вырастет трава, и только трава. Я поклялся, что никто не вспомнит их имён. Я поклялся, и я не сдержал клятвы. Потому что они сильнее. Или я слабее. Или то и другое вместе. Я не знаю. Я только знаю, что мне не хватило времени. Или сил. Или удачи. Или всего сразу.

Он повернул голову, посмотрел на Эйнара. В его глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками — не было ненависти. Была усталость. Такая же глубокая, такая же тяжёлая, такая же безнадёжная, как у Эйнара.

— Ты говорил о мести, Пустой, — сказал он. — Ты говорил, что дашь мне умереть на стенах врага. С мечом в руке. С именем на устах. Ты говорил, что я успею. Ты лгал. Я знаю. Я не успею. Я умру здесь, в этой постели. От разрыва сердца. Или от гангрены. Или от того, что просто перестану дышать. Неважно. Я умру здесь. И никто не вспомнит моего имени. Никто не споёт о моей мести. Никто не придёт на мою могилу.

Эйнар хотел ответить. Возразить. Сказать: «Это не так! Вы успеете! Я сделаю так, чтобы вы успели!». Но слова застряли в горле, как кость, как комок пыли, как память, которая не хотела исчезать, но и не могла остаться. Потому что Дрейк был прав. Он не успеет. Он умрёт здесь. И никто не вспомнит его имени. Никто не споёт о его мести. Никто не придёт на его могилу.

— Я не прошу мести, — сказал Дрейк, и в его голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на спокойную, холодную решимость. — Я прошу другого. Я прошу, чтобы вы не повторили моих ошибок. Чтобы вы не тратили силы на войну, которую нельзя выиграть. Чтобы вы не убивали своих сыновей ради земли, которая не кормит. Чтобы вы не хоронили своих жён, потому что не смогли их уберечь. Я прошу, чтобы вы нашли этот проклятый Распад и уничтожили его. Чтобы вы сделали то, что не смог я. Чтобы вы дали моим людям цель, которой я не смог дать.

Он замолчал. Эйнар молчал. Только пламя лампы дрожало, бросая тени на стены, на потолок, на лицо Дрейка, который улыбался — той особенной, грустной, почти прощальной улыбкой, которая бывает только у людей, которые приняли свою смерть и не боятся её.