Светлана Дроздова – Легенда о Зеркальном Королевстве. Книга 6 (страница 8)

— Ты заплатил собой, — сказала она, и в её голосе появились новые нотки — не страх, не усталость, а что-то другое, похожее на усталую, горькую правду. — Каждый раз, когда ты используешь дар, ты платишь собой. Своей памятью. Своим временем. Своим именем. Сколько у тебя осталось, Эйнар? Сколько ещё платёжек ты выдержишь? Одну? Две? Ни одной?

Он не ответил. Не мог. Не хотел. Правда была тяжелее любого клинка, тяжелее любой лжи, тяжелее любой пустоты. Но он не мог сказать её. Не потому, что боялся — потому, что знал: если он скажет, она не выдержит. А если она не выдержит — он останется один. А один в Пустоте — это смерть. Или исчезновение. Или то и другое вместе.

— Пойдём, — сказал он, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Нас ждут. Нам нужно готовиться к маршу. Завтра на рассвете мы выступаем.

IX

Ночью Эйнар не спал. Сидел у костра, глядя на угли, и слушал песню пыли, которую никто, кроме него, не мог слышать. Ирис спала в палатке — или притворялась, что спит. Альрик сидел у контейнера со Стеклом, сжимая посох, и его лицо было бледным, почти белым, и под кожей пульсировали голубые жилки, как трещины на старом льду. Лис стояла на страже, её единственный глаз сверкал в темноте. Сигни спала — или притворялась, что спит.

Эйнар смотрел на звёзды. Они были чужими, далёкими, почти мёртвыми. И в одной из них, в самой яркой, в самой холодной, ему показалось, что он увидел отражение. Не своё — чужое. Тень. Длинную, тонкую, с неестественными пропорциями. Она стояла за его спиной, и её рука лежала на его плече. Не давила — держала. Как хозяин держит своё.

«Наблюдатель, — подумал он, и мысль эта была холодной, как лёд, как вода, как пустота. — Ты смотришь. Ты ждёшь. Ты помнишь. Зачем? Почему ты не оставишь меня? Почему ты не дашь мне умереть? Почему ты не дашь мне исчезнуть?»

Тень не ответила. Только рука на плече стала тяжелее. Только пустота внутри стала глубже. Только песня пыли стала громче.

Он закрыл глаза. Увидел темноту — не ту, абсолютную, всепоглощающую, которая ждала его в конце, а ту, внутреннюю, которая была его личной, никем не тронутой пустотой. Она не пульсировала — она дышала. В такт его дыханию. В такт его сердцу. В такт той песне, которую пела пыль.

«Я обманул Дрейка, — подумал он, и мысль эта была холодной, как лёд, как вода, как пустота. — Я сказал, что его отец ждёт его там, в пустоте. Я сказал, что он гордится. Но там никого нет. Только я. Только Наблюдатель. Только пустота. Но пусть он умрёт счастливым. Это единственное, что я могу дать ему за его солдат».

Он уснул под утро — тяжело, беспокойно, с открытыми глазами, которые смотрели в пустоту и не видели ничего. Только тень. Только руку на плече. Только песню пыли. И тишину. Которая ждала. Которая всегда ждала. У которой было время. Вечность.

---

X

В крепости, в Зале Совета, Маршал Дрейк сидел на троне и смотрел на карту.

Она была старой, потрёпанной, с выцветшими чернилами и потёртыми краями. На ней были отмечены все битвы, которые он выиграл и проиграл за сорок лет войны. Все крепости, которые он сжёг и которые сожгли у него. Все тропы, по которым ходили его разведчики и разведчики врага. Карта была его жизнью. Его памятью. Его надеждой.

Дрейк провёл пальцем по линии границы — там, где начиналась территория его врагов, Ущелья Черного Ворона. Провёл и остановился. Его палец дрожал. Не от старости — от того, что он чувствовал. Надежду. Ту самую, которую похоронил вместе с сыновьями, вместе с женой, вместе со своей молодостью. Она вернулась. Слабая, хрупкая, почти невидимая. Но она была.

— Я успею, — прошептал он, и голос его был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как клятва. — Я успею. Я увижу их пепел. Я умру на их стенах. Я сделаю это. Клянусь.

Он приказал слугам наточить меч.

Впервые за десять лет он попросил поставить его на ноги — протез, кожаный, с железными вставками, который лекари сделали для него ещё тогда, когда нога была цела. Протез был неудобным, тяжёлым, он натирал культю, и каждый шаг отзывался болью. Но Дрейк не жаловался. Он встал. Сделал шаг. Второй. Третий.

Меч был тяжёлым — длинный, двуручный, с чёрной, маслянистой рукоятью и клинком, который помнил кровь его врагов. Дрейк взял его в правую руку — левая не держала, пальцы не сгибались, — и взвесил. Меч был лёгким. Лёгким, как надежда. Как память. Как пустота.

— Я готов, — сказал он, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти.

На рассвете, когда солнце поднялось над горами, разогнав утренний туман, Эйнар и его отряд вышли из лагеря. Пять сотен копейщиков и две сотни конных лучников ждали их у Восточных ворот, построившись в походные колонны. Капитан Ворн, верхом на чёрном жеребце, смотрел на Эйнара с тем холодным, оценивающим спокойствием, которое бывает только у людей, привыкших командовать тысячами.

— Куда прикажешь вести, Пустой? — спросил он, и голос его был низким, рокочущим, как камни, которые перетирают друг друга в водяной мельнице.

— На северо-запад, — ответил Эйнар, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — К следующему Домену. К следующему Маршалу. К следующей надежде.

Они пошли.

А в крепости, на стене, стоял Маршал Дрейк, опираясь на меч, и смотрел им вслед. Его лицо было бледным, почти прозрачным, и в глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками — было что-то, чего никто не видел раньше. Не страх, не надежду, не усталость. Спокойствие.

Он знал, что умрёт. Но он знал и то, что успеет. Успеет отомстить. Успеет увидеть пепел. Успеет умереть так, как мечтал умереть всю жизнь.

Этого было достаточно.

---

КОНЕЦ ГЛАВЫ 82

ГЛАВА 83. КОМНАТА ПРОЩАНИЯ

---

Часть первая. Ночь перед прощанием

I

Эйнар не спал. Это уже перестало быть событием — его бессонница стала такой же привычной, как собственное дыхание, как пульсация Стекла за спиной, как шепот пыли, которую никто, кроме него, не слышал. Он сидел на каменном подоконнике в отведённой ему комнате, прислонившись спиной к холодной, шершавой стене, и смотрел в чёрное, звёздное небо через узкое, забранное решёткой окно. Звёзды были чужими, далёкими, почти мёртвыми — такими же, как в ту ночь, когда он стоял на краю плато и впервые увидел руку Наблюдателя на своём плече.

Комната была маленькой, тесной, как каменный мешок. Казарма для младших офицеров, которых никто не ждал обратно. Стены — грубо обтёсанный базальт, с пятнами сырости, похожими на карту неведомой страны. Пол — каменные плиты, стёртые до блеска тысячами сапог. В углу — железная кровать с тонким, колючим одеялом, на которой спала Ирис. Она свернулась калачиком, поджав колени к животу, и её лицо — бледное, усталое, с тенями под глазами, которые залегли так глубоко, что, казалось, никогда не исчезнут, — было спокойным. Не безмятежным — спокойным той особенной, военной тишиной, когда человек научился спать урывками, между тревогами, между ударами сердца.

Эйнар смотрел на неё, и в груди — там, где пустота пела свою тихую, тоскливую песню — что-то шевельнулось. Не боль — сожаление. Он сожалел о том, что втянул её в это. О том, что не смог уберечь. О том, что она шла за ним, потому что верила, а вера её, возможно, была ошибкой. Ирис была целительницей. Она должна была лечить раненых в тихих, безопасных лазаретах, а не тащиться через горы с армией, которая могла рассыпаться в любой момент, как песок сквозь пальцы.

Рядом с кроватью, на деревянном ящике, стоял контейнер со Стеклом. Альрик спал у двери, положив голову на мешок с сушёными травами, и его пальцы — тонкие, бледные, с суставами, которые выпирали, как камни из высохшей земли, — подрагивали во сне. Старик не отдыхал — он замерзал. Или истекал. Или просто ждал, когда всё кончится. Как все. Как он. Как они.

Эйнар перевёл взгляд на свои руки. Правую — здоровую, не перевязанную. Левую — перевязанную, слабую, почти бесполезную. Они были бледными, почти белыми, и под кожей, под тонкой, потрескавшейся кожей, пульсировали не жилки — пустота. Та самая, которую он носил с рождения. Та самая, которую он принял, как судьбу. Та самая, которая теперь была не только его — которая принадлежала Наблюдателю, который ждал.

Он закрыл глаза. Не для того, чтобы уснуть — для того, чтобы не видеть. Но темнота под веками была такой же пустой, как и звёзды за окном. И в этой темноте, в этой тишине, в этом ожидании, он снова услышал песню пыли. Она была тихой, далёкой, почти не слышной, но она была. Она всегда была. Пыль пела о тех, кто ушёл. О тех, кто остался. О тех, кто помнил. О тех, кто забыл. О тех, кто ждал. О тех, кто не дождался.

— Ты не спишь, — сказала Ирис, и голос её был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как удар.

Эйнар открыл глаза. Она сидела на кровати, свесив ноги, и смотрела на него. Её волосы — чёрные, спутанные, с седыми прядями, которых раньше не было, — падали на лицо, закрывая половину щеки. В глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками на белках — не было сна. Она не спала. Или спала, но сны были хуже, чем бодрствование.

— Не сплю, — ответил он, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. Но в этой ровности, в этом спокойствии, была усталость — глухая, беспросветная, как у человека, который слишком долго сражался и не знал, когда это кончится.