Светлана Дроздова – Легенда о Зеркальном Королевстве. Книга 6 (страница 10)

— Я отдаю тебе «Серых Волков», — сказал Дрейк, и слова эти прозвучали странно, чужеродно в этом месте, где говорили о смерти, о мести, о войне, но никогда — о передаче. — Триста человек. Элита. Ветераны, которые не знают страха. Они не будут слушать тебя, Пустой. Они будут смотреть на тебя. Оценивать. Испытывать. И если ты пройдёшь их испытание — они пойдут за тобой в самую пустоту. Если нет — они убьют тебя. Или бросят. Или забудут. Я не знаю. Но я даю тебе шанс. Единственный. Пользуйся им.

Эйнар смотрел на него, и в его глазах — серых, усталых, с красными прожилками на белках — было что-то, чего Дрейк не видел раньше. Не страх, не надежду, не усталость. Принятие. Он принял этот дар. Не как награду — как бремя. Не как победу — как начало.

— Я приму их, — сказал он, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Я поведу их. Я сделаю то, что вы не смогли. Я найду Распад. Я уничтожу его. Или не уничтожу — но попытаюсь.

— Хорошо, Пустой, — сказал Дрейк, и в его голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на усталую, горькую усмешку. — Тогда иди. И не возвращайся. Сюда нельзя возвращаться. Это — комната прощания. Здесь прощаются с теми, кого любят. Здесь прощаются с теми, кого ненавидят. Здесь прощаются с собой. Я простился. Ты — нет. Иди, Пустой. И помни: ты — не спаситель. Ты — пустота. А пустота не спасает. Пустота только заполняет. Заполни их. Или не заполни — но попытайся.

Эйнар встал. Посмотрел на Дрейка в последний раз. В его глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками — не было страха. Не было надежды. Не было усталости. Было спокойствие. Спокойствие человека, который принял свою судьбу и не боится её.

Он повернулся и пошёл к выходу. Дверь открылась без скрипа. За ней была пустота. Абсолютная, всепоглощающая, без границ, без оттенков, без дна. И в этой пустоте, в этой глубине, в этом ожидании, он увидел тень. Длинную, тонкую, с неестественными пропорциями. Она стояла у порога, и её рука лежала на его плече. Не давила — держала. Как хозяин держит своё.

— Просыпайся, Пустой, — сказала тень, и голос её был голосом Наблюдателя — беззвучным, всепроникающим, древним, как сама пустота. — Тебя ждут. Твоё время ещё не пришло.

Эйнар открыл глаза.

---

Часть вторая. Утро в крепости

IV

Рассвет был серым, холодным, почти зимним. Небо над горами затянуло низкими, тяжёлыми облаками, которые не пропускали солнце, и свет был бледным, болезненно-жёлтым, как у масляной лампы, которая догорает, и фитиль уже начинает чадить. Эйнар сидел на подоконнике, прислонившись спиной к холодной, шершавой стене, и смотрел в окно. Его лицо было мокрым от пота, несмотря на холод. Из носа текла кровь — тёмная, густая, почти чёрная — и капала на каменный пол, отражаясь в бледном, утреннем свете, множась, распадаясь, собираясь заново.

Ирис стояла рядом, промывая его лицо холодной водой из фляги. Её пальцы — тонкие, бледные, с обломанными ногтями, с тёмными пятнами на коже — дрожали. Не от холода — от того, что она видела. От того, что она понимала. От того, что не могла не понять.

— Ты снова платил, — сказала она, и голос её был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как удар. — Ты видел его. Дрейка. Во сне. Ты назвал ему дату? Ты сказал, когда он умрёт?

— Нет, — ответил Эйнар, и голос его был хриплым, чужим, но он был. Он мог говорить. Это было главным. — Я не назвал. Он не просил. Он просил другого.

— Чего? — спросила Ирис, и в её голосе появились новые нотки — не страх, не усталость, а что-то другое, похожее на усталую, горькую обиду.

— Он отдал мне «Серых Волков», — сказал Эйнар, и слова эти прозвучали странно, чужеродно в этом месте, где говорили о смерти, о войне, о потерях, но никогда — о передаче. — Триста человек. Элита. Ветераны, которые не знают страха. Он сказал, что если я пройду их испытание — они пойдут за мной. Если нет — они убьют меня. Или бросят. Или забудут.

Ирис смотрела на него долго, изучающе. В её глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками на белках — не было страха. Не было надежды. Не было усталости. Был гнев. Не на него — на себя. На свою беспомощность. На то, что она не может взять это бремя на себя. Что она — всего лишь целительница. А целительницы лечат раны, но не лечат судьбу.

— Ты не военачальник, — сказала она, и голос её был ровным, спокойным, но в этом спокойствии чувствовалась ярость — глухая, тяжёлая, как удар топора. — Ты — Пустой. Ты — тот, кто видит смерти. Ты — тот, кто несёт Стекло. Ты не командовал и ротой. А теперь ты должен вести за собой триста человек? Триста ветеранов, которые старше тебя, опытнее тебя, злее тебя? Это безумие, Эйнар. Это...

— Это единственный шанс, — перебил он, и в его голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на ледяную, звенящую пустоту. — У нас нет другого Домена, который согласился бы нас принять. Нет другого Маршала, который согласился бы нас слушать. Нет другой надежды. Триста человек — это армия, Ирис. Это не кучка измученных беженцев. Это солдаты, которые умеют сражаться. Которые умеют убивать. Которые умеют умирать. Они — наше спасение. Или наша могила. Но без них мы — пыль. Песня. Пустота.

Альрик проснулся от их голосов. Старик открыл глаза, сел на своём мешке, опираясь на посох. Его лицо было бледным, почти белым, и под кожей пульсировали голубые жилки, как трещины на старом льду. Он смотрел на Эйнара, и в его глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками — не было страха. Была усталость. Такая же глубокая, такая же тяжёлая, такая же безнадёжная, как у Эйнара.

— Ты принял их? — спросил он, и голос его был сухим, шуршащим, как осенние листья.

— Принял, — ответил Эйнар.

— Тогда готовься, — сказал Альрик, и в его голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на спокойную, холодную уверенность. — Испытание начнётся сегодня. «Серые Волки» не любят ждать. Они не любят приказы. Они не любят чужаков. Они проверят тебя. Каждое слово. Каждый взгляд. Каждый шаг. И если ты ошибёшься — они сожрут тебя. Не как врага — как слабого. А слабых они не уважают. Слабых они убивают.

Эйнар поднялся. Его ноги дрожали — мелко, нервно, в такт сердцу, которое колотилось где-то в горле. Но он стоял. Он стоял. Это было главным. Он посмотрел на Ирис, на Альрика, на контейнер со Стеклом, который стоял у двери, на стены, которые помнили войны, которых он не видел, на небо, которое было серым, холодным, почти мёртвым.

— Я готов, — сказал он, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти.

V

Капитан Ворн ждал у входа в казарму. Он стоял, опираясь на длинный, двуручный меч, и его лицо было бледным, почти белым, и под кожей пульсировали голубые жилки, как трещины на старом льду. Он смотрел на Эйнара, и в его глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками — не было презрения. Было что-то другое. Ожидание. Он ждал, когда Эйнар ошибётся. Когда упадёт. Когда покажет слабость.

— Маршал ждёт тебя, Пустой, — сказал он, и голос его был низким, рокочущим, как камни, которые перетирают друг друга в водяной мельнице. — Он приказал привести тебя в зал Совета. Сразу после завтрака. Иди. Не заставляй его ждать. Время уходит.

— Время всегда уходит, — ответил Эйнар, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Я приду. Когда буду готов. Не раньше — не позже.

Ворн смотрел на него долго, изучающе. Потом медленно кивнул — так кивают, когда слышат правду, которую знали, но боялись признать.

— Хорошо, Пустой, — сказал он, и в его голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на спокойную, холодную решимость. — Жди. Я передам Маршалу, что ты будешь в полдень.

Он повернулся и ушёл. Эйнар остался один. С Ирис. С Альриком. Со Стеклом. С пустотой, которая росла внутри него с каждым днём, с каждым шагом, с каждым ударом сердца.

Они позавтракали в молчании. Сухари, вяленое мясо, вода из фляги. Еда не лезла в горло, но Эйнар заставил себя есть. Силы нужны были. Он не знал, сколько их потребуется сегодня, но знал, что они понадобятся. Или не понадобятся — но быть готовым нужно.

Ирис сидела рядом, положив голову ему на плечо. Она не говорила. Не спрашивала. Не упрекала. Она просто держала его. Потому что если она отпустит — он исчезнет. Рассыплется в пыль. Станет пылью. И будет петь вместе с ней. Вечно. Без надежды на возвращение.

Альрик сидел у контейнера со Стеклом, сжимая посох, и его лицо было бледным, почти белым, и под кожей пульсировали голубые жилки, как трещины на старом льду. Он не ел. Не пил. Не спал. Он только слушал — пульсацию артефакта, которая становилась всё громче, всё настойчивее, всё отчаяннее. Трещина росла. Он знал это. Чувствовал. Но не говорил никому. Не потому, что боялся — потому, что знал: правда не спасёт. Правда только убьёт надежду. А без надежды они не выживут.

---

Часть третья. Зал Совета

VI

В полдень Эйнар вошёл в зал Совета.

Он был один. Ирис осталась у казармы. Альрик остался со Стеклом. Лис и Сигни — в лагере. Только он, только посох, только седые, почти белые волосы, которые Ирис замазала золой, но зола осыпалась уже к полудню, и все видели правду.