Светлана Дроздова – Легенда о Зеркальном Королевстве. Книга 6 (страница 11)

Зал был пуст. Только Дрейк сидел на троне — высоком, железном, с волком, раздирающим пасть дракона. Его лицо было бледным, почти прозрачным, и в глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками — не было страха. Было спокойствие. Спокойствие человека, который принял свою судьбу и не боится её.

— Ты пришёл, Пустой, — сказал он, и голос его был низким, хриплым, но в этом хрипе не было слабости — была усталость. Усталость человека, который слишком долго сражался и наконец увидел конец.

— Я пришёл, — ответил Эйнар, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти.

— Ты видел мой сон, — сказал Дрейк, и это был не вопрос — утверждение. — Ты видел мою комнату. Мою кровать. Мою карту. Мой меч. Ты слышал, что я сказал. Ты знаешь, что я отдаю тебе «Серых Волков». Ты знаешь, что они будут испытывать тебя. Ты знаешь, что они могут убить тебя. Ты знаешь всё. Зачем ты пришёл?

— Чтобы сказать «да», — ответил Эйнар, и в его голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на ледяную, звенящую уверенность. — Я принимаю их. Я поведу их. Я сделаю то, что вы не смогли. Я найду Распад. Я уничтожу его. Или не уничтожу — но попытаюсь.

Дрейк смотрел на него долго, изучающе. Потом медленно кивнул — так кивают, когда слышат правду, которую знали, но боялись признать.

— Хорошо, Пустой, — сказал он, и в его голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на усталую, горькую усмешку. — Тогда иди. Они ждут тебя во дворе. Я приказал построить их к полудню. Они знают, что ты придёшь. Они знают, что я передаю их тебе. Они ждут. Иди, Пустой. И помни: ты — не спаситель. Ты — пустота. А пустота не спасает. Пустота только заполняет. Заполни их. Или не заполни — но попытайся.

Эйнар повернулся и пошёл к выходу. Дверь открылась без скрипа. За ней был двор. И триста пар глаз, которые смотрели на него с холодным, оценивающим спокойствием.

---

Часть четвёртая. Испытание «Серых Волков»

VII

Двор был вымощен чёрным, маслянистым камнем, который блестел в свете тусклого, полуденного солнца, как зеркало, как лёд, как пустота. Вокруг — казармы, склады, конюшни, кузницы. В центре — пустое пространство, где обычно строились солдаты для смотров и казней. Сегодня здесь стояли они — «Серые Волки».

Триста человек. Не больше, не меньше. В чёрных, потёртых доспехах, с волчьими головами на нашивках. В шлемах, которые скрывали лица, но не скрывали глаза. Глаза были разными — светлыми, почти бесцветными, с точечными зрачками, и тёмными, глубокими, с красными прожилками на белках. Но в них было одно — холод. Холод людей, которые видели слишком много смертей, чтобы удивляться. Которые потеряли слишком много товарищей, чтобы бояться. Которые перестали верить, потому что вера была роскошью, которую они не могли себе позволить.

Эйнар вышел в центр двора. Остановился. Положил посох на землю. Снял плащ — старый, потрескавшийся, который Ирис зашивала уже трижды. Остался в одной рубахе — серой, выцветшей, с пятнами пота и крови. Он стоял перед ними, бледный, седой, почти прозрачный, и смотрел в их глаза.

Они смотрели на него. Оценивали. Взвешивали. Считали.

— Я — Эйнар, — сказал он, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Пустой. Без отражения. Без тени. Без рода. Маршал Дрейк передал вас мне. Я принимаю вас. Я поведу вас. Я сделаю то, что не смог он. Я найду Распад. Я уничтожу его. Или не уничтожу — но попытаюсь.

Тишина стала плотной, как смола, как та настойка немоты, которую влила в него Хельга у ворот Терновой Гривы много лет назад. Ветераны переглядывались, но никто не говорил. Только ветер шумел в зубцах стен, и где-то далеко скрежетала точильная машина — готовили оружие к новой битве.

Потом из строя вышел один. Высокий, широкоплечий, с лицом, покрытым сеткой глубоких шрамов, и глазами — светлыми, почти бесцветными, с точечными зрачками. Его доспех был старше, чем у других, потёрт до блеска, но за ним чувствовалась сила — не физическая, внутренняя. Сила человека, который выжил там, где другие умирали.

— Я — Рагнар, — сказал он, и голос его был низким, рокочущим, как камни, которые перетирают друг друга в водяной мельнице. — Капитан «Серых Волков». Маршал сказал, что ты видел Распад. Маршал сказал, что ты спустился в пустоту и вернулся. Маршал сказал, что ты — наша надежда. Я не верю в надежду. Я верю в то, что вижу. А я вижу старика с белыми волосами и трясущимися руками. Почему я должен идти за тобой, Пустой?

Эйнар смотрел на него. В его глазах — серых, усталых, с красными прожилками на белках — не было страха. Не было гнева. Не было усталости. Было что-то другое. Понимание.

— Ты не должен, — сказал он, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Ты можешь остаться здесь. Умереть в этой крепости. Сгнить в этой каменной клетке. Вместе с Дрейком. Вместе с теми, кто боится. Вместе с теми, кто не верит. Ты можешь остаться. Это твой выбор. Я не заставляю. Я предлагаю. Только тем, кто хочет идти. Тем, кто не боится умереть. Тем, кто готов умереть за то, во что верит.

Рагнар молчал. Долго. Так долго, что Эйнар начал считать удары своего сердца — раз, два, три, четыре, пять. Потом он медленно снял шлем. Положил его на землю. Подошёл к Эйнару. Остановился в шаге.

— Покажи, — сказал он, и в его голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на ледяную, звенящую пустоту. — Покажи мне то, что видел ты. Покажи мне пустоту. Покажи мне то, во что я должен верить.

VIII

Эйнар закрыл глаза. Не потому, что боялся — потому, что нужно было смотреть. Смотреть внутрь. В пустоту. В ту самую, которая жила в нём с рождения. Которая ждала. Которая требовала.

Он провалился в себя. Не глубоко — так, чтобы коснуться поверхности, не падая на дно. Он искал образ. Не видение — знание. То знание, которое могло убедить. То знание, которое могло заставить поверить. То знание, которое могло изменить.

Видение пришло не сразу. Сначала — образы. Размытые, рваные, похожие на сны, которые забываешь, когда просыпаешься. Зал. Огромный, без стен, без пола, без потолка. В центре — фигура. Чёрная, маслянистая, идеально геометричная, с вертикальными щелями вместо глаз. Она стояла неподвижно, но он знал — она смотрит. На него. Сквозь него. В самую суть его пустоты.

А потом — трещина. Не та, которая была на Стекле. Другая. Тонкая, серебристая, пульсирующая. Она шла от фигуры к горизонту, от горизонта к небу, от неба к земле. Она была везде. В каждом камне, в каждом дереве, в каждом человеке, в каждом отражении. Она была реальностью. Или тем, что от неё осталось.

Эйнар открыл глаза.

Его лицо было мокрым от пота, несмотря на холод. Из носа текла кровь — тёмная, густая, почти чёрная — и капала на каменный пол, отражаясь в свете тусклого, полуденного солнца, множась, распадаясь, собираясь заново. Пальцы дрожали. В затылке пульсировало — не видение, память о видении. Тяжёлая, липкая, как смола.

— Вот что я видел, — сказал он, и голос его был хриплым, чужим, но он был. Он мог говорить. Это было главным. — Вот что ждёт нас. Вот с чем мы должны сражаться. Не с людьми — с пустотой. Не с армией — с концом. Не с врагом — с забвением. Я не прошу вас верить. Я прошу вас идти. И смотреть. И помнить. Потому что память — это единственное, что остаётся, когда всё остальное исчезает.

Рагнар смотрел на него. В его глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками — не было страха. Не было надежды. Не было усталости. Было что-то другое. Решение. Он принял его. Не смирился — принял. Как принимают неизбежное, когда понимают, что бороться бесполезно, но и сдаваться — нельзя.

— Хорошо, Пустой, — сказал он, и в его голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на спокойную, холодную решимость. — Я иду за тобой. Мы идём за тобой. Куда прикажешь?

— На северо-запад, — ответил Эйнар, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — К следующему Домену. К следующему Маршалу. К следующей надежде. Или к смерти. Какая разница? Мы идём.

Он поднял посох. Повернулся. Пошёл к выходу из двора. «Серые Волки» молча строились в колонну. Рагнар шёл впереди. Его шлем был в руке — он не надел его. И его глаза — светлые, почти бесцветные, с точечными зрачками — смотрели в спину Эйнару с тем особым, холодным спокойствием, которое бывает только у людей, которые выбрали смерть, но не сдались.

---

Часть пятая. Последнее прощание

IX

Эйнар вернулся в казарму через час. Ирис ждала его у входа, сидя на камне, и её лицо было бледным, почти прозрачным, и в глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками на белках — была тревога. Она видела, как он уходил, и боялась, что не вернётся. Боялась, что «Серые Волки» убьют его. Боялась, что он не выдержит испытания. Боялась, что он сломается.

— Ты жив, — сказала она, и голос её дрогнул — впервые за много дней, впервые с тех пор, как они выбрались из расщелины.

— Жив, — ответил он, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти.

— Они приняли тебя?

— Приняли.

— Как?

— Как принимают смерть, — сказал он, и в его голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на усталую, горькую усмешку. — С холодом и молчанием. С уважением и страхом. Они знают, что идут умирать. Они знают, что не вернутся. Они знают, что их имена исчезнут. И они идут. Потому что у них нет выбора. Как у нас.