Светлана Дроздова – Легенда о Зеркальном Королевстве. Книга 6 (страница 7)

Видение пришло не сразу. Сначала — образы. Размытые, рваные, похожие на сны, которые забываешь, когда просыпаешься. Лицо женщины — старой, с морщинами, глубокими, как трещины в камне, и глазами, которые плакали так долго, что слёзы кончились. Дом — маленький, деревянный, с покосившейся крышей, у края ущелья. Ребёнок — девочка, лет пяти, с чёрными, как смоль, волосами и серьёзными, взрослыми глазами.

Потом — холод. Стена. Каменная, чёрная, маслянистая. Он стоял перед ней, и его руки были пусты — не было оружия, не было надежды, не было имени. Он ждал. Ждал, когда стрела войдёт в грудь. Когда клинок перерубит шею. Когда смерть придёт и заберёт его.

И она пришла.

Не стрела. Не клинок. Тишина. Тишина, которая была плотнее любой ночи, тяжелее любого камня. Она вошла в него, как нож входит в тело, как правда входит в душу, как пустота входит в имя. И он упал. И не встал.

Эйнар открыл глаза.

Его лицо было мокрым от пота, несмотря на холод. Из носа текла кровь — тёмная, густая, почти чёрная — и капала на каменный пол, отражаясь в свете масляных ламп, множась, распадаясь, собираясь заново. Пальцы дрожали. В затылке пульсировало — не видение, память о видении. Тяжёлая, липкая, как смола.

— Четыре часа, — сказал он, и голос его был хриплым, чужим, но он был. Он мог говорить. Это было главным. — Он умрёт через четыре часа. На рассвете. Сердце остановится. Не от раны — от заражения. Кровь отравилась три дня назад, когда ему вспороли живот. Ни один лекарь не спасёт его. Ни один маг не вылечит. Он умрёт в час, когда петухи пропоют первый раз. И перед смертью он увидит лицо своей матери. И дочери. Он увидит дом у края ущелья. И он улыбнётся.

Кай смотрел на него, и в его глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками на белках — был страх. Не перед смертью — перед тем, что этот старик, этот седой, измождённый незнакомец, знал о нём то, чего не мог знать никто. Знало только его сердце. Только его память. Только его пустота.

— Откуда... — прошептал он, и голос его сорвался, превратился в хрип, в кашель, в проклятие, которое не могло вырваться наружу. — Откуда ты знаешь про дочь? Я никому не говорил. Никогда. Ни одной живой душе.

— Я — Пустой, — ответил Эйнар, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Я вижу смерти. И то, что за ними. Я вижу вашу мать, Кай, сын Торвальда. Она умерла три года назад. Она ждёт вас. И дочь ваша — она жива. Она вырастет. Она никогда не узнает, как вы умерли. Только то, что вы не вернулись. Это всё, что я могу вам сказать. Простите.

Он отвернулся и пошёл к выходу. Стражники не останавливали его. Дрейк смотрел ему вслед, и в его глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками — было что-то, чего Эйнар не видел раньше. Не страх, не надежду, не усталость. Уважение.

---

Часть четвёртая. Сделка

VII

Дрейк ждал его у трона. Он не смотрел на часы — в зале не было часов. Он смотрел на дверь, в которую ушёл Эйнар, и считал удары своего сердца.

Четыре часа прошли. Рассвет наступил. Петухи пропели.

Стражник вошёл в зал, его лицо было бледным, почти белым. Он поклонился Дрейку, и голос его дрожал — от страха, от удивления, от того, что он видел то, чего не должно было случиться.

— Маршал, — сказал он, и голос его был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как удар. — Пленный... Кай... он умер. Час назад. Сердце остановилось. Лекари говорят — заражение. Ничего не могли сделать.

Дрейк молчал. Долго. Так долго, что стражник начал нервничать, переминаться с ноги на ногу.

— Позовите Пустого, — сказал наконец Дрейк, и голос его был ровным, спокойным, но в этом спокойствии чувствовалось напряжение — то самое, которое бывает у зверя, когда он чует добычу, но не знает, нападать или ждать.

Эйнар вошёл в зал через несколько минут. Его лицо было бледным, почти прозрачным, и в глазах — серых, усталых, с красными прожилками на белках — была усталость. Глубокая, тяжёлая, почти бездонная усталость человека, который победил, но не знает, стоила ли победа тех усилий.

— Ты назвал час, — сказал Дрейк, и голос его был низким, рокочущим, как камни, которые перетирают друг друга в водяной мельнице. — Ты не ошибся. Ты доказал свой дар. Теперь скажи: сколько осталось мне?

— Не сейчас, — ответил Эйнар, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Сначала сделка. Вы даёте мне армию. Я называю дату. Если я ошибусь — вы ничего не теряете, кроме горстки солдат, которые всё равно умрут в вашей войне. Если я прав — вы успеете отомстить. Это честно.

— Честно? — переспросил Дрейк, и в его голосе появились новые нотки — не гнев, не ярость, а что-то другое, похожее на усталую, горькую усмешку. — Ты просишь у меня армию, Пустой. Армию, которую я собирал сорок лет. Армию, которая стоит мне жизни. И ты называешь это честным?

— Я называю это сделкой, — ответил Эйнар, и в его голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на ледяную, звенящую уверенность. — Вы даёте мне то, что у вас есть. Я даю вам то, что у меня есть. Не жизнь — смерть. Своевременную. Осмысленную. Такую, о которой будут слагать песни. Вы умрёте на стенах ваших врагов, Маршал. С мечом в руке. С именем на устах. Вы умрёте так, как мечтали умереть, когда были молоды. Я даю вам эту смерть. А вы даёте мне шанс спасти тех, кто ещё может жить.

Тишина стала плотной, как смола. Дрейк смотрел на Эйнара, и в его глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками — было что-то, чего Эйнар не видел раньше. Не страх, не надежду, не усталость. Решение. Он принял его. Не смирился — принял. Как принимают неизбежное, когда понимают, что бороться бесполезно, но и сдаваться — нельзя.

— Хорошо, Пустой, — сказал он, и в его голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на спокойную, холодную решимость. — Я дам тебе армию. Не всю — пятую часть. Пять сотен копейщиков. Две сотни конных лучников. Проводников. Капитана Ворна — он будет подчиняться тебе. Если моё время ещё не пришло — я дам остальных, когда ты назовёшь дату. Если пришло — ты получишь всё. Потому что мёртвому армия не нужна. Она нужна живым. А ты — жив, Пустой. Пока да.

Он подозвал писца — старика в чёрной, поношенной мантии, с лицом, покрытым пигментными пятнами, и пальцами, скрюченными от артрита. Диктовал указ — медленно, чётко, с расстановкой, как диктуют завещание, когда чувствуют, что время истекает.

— Я, Маршал Дрейк, правитель Домена Гранитных Клыков, повелеваю: передать под командование Пустого, именуемого Эйнаром, пять сотен копейщиков из гарнизона Восточных ворот, две сотни конных лучников из личной гвардии, а также проводников, знающих все тропы через перевалы. Капитану Ворну — подчиняться приказам Пустого до особого распоряжения Маршала. Указ вступает в силу немедленно.

Писец записал, протянул пергамент Дрейку. Маршал подписал — дрожащей рукой, но твёрдо. Поставил печать — тяжёлую, бронзовую, с изображением волка, раздирающего пасть дракона. Печать щёлкнула, и этот звук — сухой, металлический — прозвучал как выстрел, как приговор, как надежда.

Эйнар взял пергамент. Сложил. Спрятал за пазуху.

— Вы получите своё, Маршал, — сказал он, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Я вернусь. До вашей смерти. Я назову вам час. И вы успеете. Клянусь пустотой.

— Не клянись тем, чего не понимаешь, Пустой, — ответил Дрейк, и в его голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на усталую, горькую усмешку. — Иди. Я буду ждать.

---

Часть пятая. Выход

VIII

Эйнар вышел из зала. Ноги не держали — он опирался на посох, и каждый шаг давался с трудом, как будто шёл не по каменному полу, а по жидкой грязи, которая засасывала, тянула вниз, не отпускала. Кровь из носа остановилась, но на губах остался металлический привкус — вкус пустоты, вкус смерти, вкус платы.

Ирис ждала у ворот. Увидела его — бледного, седого, с красными пятнами на лице от крови, которую она не успела вытереть, — и шагнула навстречу. Подхватила под руку. Повела к лагерю. Не спрашивала. Не говорила. Только сжимала его локоть — крепко, почти больно, как будто боялась, что если отпустит, он упадёт и не встанет.

— Ты назвал дату? — спросила она, когда они отошли достаточно далеко, чтобы стражники не слышали.

— Нет, — ответил Эйнар, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Я назвал дату смерти пленника. Этого хватило, чтобы он поверил. Остальное — потом.

— Пленника? — переспросила Ирис, и в её голосе появились новые нотки — не страх, не усталость, а что-то другое, похожее на усталую, горькую обиду. — Ты использовал свой дар на пленнике? Зачем? Чтобы доказать то, что он и так знал? Ты заплатил, Эйнар. Я вижу. Твои волосы... их стало больше. Белых. Седых. Мёртвых. Ты заплатил за человека, который всё равно должен был умереть.

— Я заплатил за армию, — ответил он, и в его голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на ледяную, звенящую уверенность. — За пять сотен копейщиков. За две сотни лучников. За проводников. За Ворна. Это дёшево, Ирис. Очень дёшево. Я мог заплатить больше. Я заплатил мало.