Светлана Дроздова – Легенда о Зеркальном Королевстве. Книга 6 (страница 6)
Дрейк смотрел на Эйнара, и в его глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками — не было страха. Был гнев. Холодный, тяжёлый, почти невыносимый гнев человека, которому сказали правду, которую он знал, но которую никто никогда не произносил вслух. Его правая рука, сжимавшая подлокотник, дрожала. Пальцы впились в железо так, что костяшки побелели, побелели, стали почти прозрачными.
— Ты смеешь, — прошипел он, и голос его стал выше, острее, почти истеричным. — Ты, нищий оборванец без рода, без имени, без тени, смеешь говорить мне о моей смерти? Ты, который не командовал и взводом, не водил и роту в бой, не держал в руках ничего тяжелее посоха, смеешь судить меня? Я — Маршал Дрейк, Пустой. Мой род старше, чем три южных королевства вместе взятые. Мои предки строили эти стены, когда твои предки ещё в пещерах прятались. Я выиграл семнадцать сражений. Я потерял два. Я видел, как умирают мои сыновья — оба, в один год, в одной битве. Я видел, как моя жена сошла с ума от горя и бросилась со стены. Я видел всё, Пустой. А ты видел только свою пустоту. И ты смеешь говорить мне о смерти?
— Я видел не свою пустоту, — ответил Эйнар, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Я видел вашу. Она здесь, в этом зале. Она в запахе вашей гниющей ноги. В ваших глазах, которые смотрят на карты, но не видят ничего, кроме упущенных возможностей. В ваших руках, которые сжимают подлокотник, потому что не могут сжать меч. Вы боитесь не смерти, Маршал. Вы боитесь, что умрёте, не успев. Не успев отомстить тем, кто убил ваших сыновей. Не успев увидеть пепел на их стенах. Не успев сказать им: «Я победил». Вы боитесь, что ваша война закончится не вашей победой — вашей смертью. А смерть — это не победа. Смерть — это конец.
Дрейк молчал. Долго. Так долго, что Эйнар начал считать удары своего сердца — раз, два, три, четыре, пять. Потом медленно откинулся на спинку трона, закрыл глаза. Его лицо было бледным, почти белым, и под кожей пульсировали голубые жилки, как трещины на старом льду.
— Чего ты хочешь, Пустой? — спросил он, и голос его был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как вопрос, на который он боялся услышать ответ. — Зачем ты пришёл? Не говори о Распаде. Не говори о спасении мира. Говори о себе. Чего ты хочешь?
— Я хочу вашу армию, — сказал Эйнар, и слова эти прозвучали странно, чужеродно в этом месте, где говорили о войне, о смерти, о мести, но никогда — о торговле. — Две тысячи копейщиков. Пять сотен конных лучников. Проводников через перевалы. Капитана Ворна в распоряжение. И право беспрепятственного прохода через ваши земли.
— Армию? — переспросил Дрейк, и в его голосе появились новые нотки — не гнев, не ярость, а что-то другое, похожее на холодную, презрительную усмешку. — Ты хочешь мою армию, Пустой? Армию, которую я собирал сорок лет? Армию, которая стоит мне половины казны и всех моих бессонных ночей? Армию, которая — единственное, что осталось у меня после смерти сыновей? Ты хочешь забрать у меня единственное, что у меня есть?
— Я хочу не забрать — одолжить, — ответил Эйнар, и в его голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на ледяную, звенящую уверенность. — Я верну их. Или не верну — но они умрут не зря. Они умрут, сражаясь с Распадом. А не в вашей домашней войне, которая длится уже сорок лет и не принесла ни одной победы, достойной этого имени.
— Ты смеешь судить мою войну? — Дрейк приподнялся на локтях, и в его глазах загорелся огонь — не тот, который согревает, другой, который сжигает. — Ты, который не знаешь, что такое потерять сына? Ты, который не хоронил жену? Ты, который не видел, как твои земли жгут, а людей уводят в рабство? Ты смеешь говорить, что моя война — домашняя? Это война за выживание, Пустой. За право дышать. За право называться людьми. И я выиграю её. Или умру, пытаясь.
— Вы умрёте, пытаясь, — сказал Эйнар, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Это я и предлагаю. Сделать так, чтобы вы умерли, пытаясь. Не в этой клетке — на стенах ваших врагов. С оружием в руках. С именем на устах. С местью, которая наконец свершится.
---
Часть вторая. Испытание
IV
Дрейк смотрел на Эйнара долго, изучающе. Его глаза — светлые, почти бесцветные, с точечными зрачками — скользили по седым волосам, по бледному, измождённому лицу, по старой, потрескавшейся одежде, по посоху, на который опирался Эйнар. В этом взгляде не было ненависти — было что-то другое. Жадность. Не к власти — к надежде. К надежде, которую он похоронил вместе с сыновьями, вместе с женой, вместе со своей молодостью.
— Ты говоришь о мести, — сказал он, и в его голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на спокойную, холодную осторожность. — Ты говоришь о том, чтобы я умер на стенах врага. Но ты не сказал главного. Как я узнаю, что успею? Как я узнаю, что не умру завтра, не сделав ни шага к своей цели? Как я узнаю, что ты не врёшь?
— Я — Пустой, — ответил Эйнар, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Я вижу смерти в отражениях. Я могу назвать час вашей смерти. Вы узнаете, сколько у вас осталось ночей. И вы успеете. Я сделаю так, чтобы вы успели. Это моя часть сделки. Я называю дату. Вы даёте армию.
Дрейк молчал. Его пальцы — скрюченные, с пожелтевшими ногтями — барабанили по подлокотнику. Тишина стала плотной, как смола, как та настойка немоты, которую влила в него Хельга у ворот Терновой Гривы. Эйнар ждал. Не торопил. Не дышал.
— Докажи, — сказал наконец Дрейк, и в его голосе появились новые нотки — не гнев, не ярость, а что-то другое, похожее на ледяную, звенящую решимость. — Не словами — делом. У меня есть человек. Пленник из Ущелья. Он умирает. Лекари говорят, что он не доживёт до утра. Назови час его смерти. Если ошибёшься — ты умрёшь. Я лично перережу тебе горло. Если назовёшь верно — я подумаю над твоим предложением.
— Приведите его, — сказал Эйнар, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти.
V
Пленника ввели через четверть часа.
Это был молодой мужчина, лет двадцати пяти, с чёрными, слипшимися от крови волосами и лицом, покрытым синяками и ссадинами. Его живот был вспорот — лекари зашили рану наспех, грубыми стежками, но даже сквозь повязку сочилась сукровица, смешанная с гноем. Запах был таким же, как от ноги Дрейка — сладковатым, приторным, почти тошнотворным. Гангрена. Она уже началась. И остановить её было нельзя.
Пленник не стоял — его держали двое стражников, поддерживая под руки. Его глаза — тёмные, глубокие, с красными прожилками на белках — смотрели на Эйнара с той пугающей пустотой, когда человек перестал бояться, потому что страха больше не осталось. Он не просил пощады. Не молил о смерти. Просто ждал. Ждал, когда всё кончится.
— Смотри, Пустой, — сказал Дрейк, и в его голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на холодную, оценивающую усмешку. — Смотри и называй час. Если ошибёшься — ты мой.
Эйнар подошёл к пленнику. Остановился в шаге. Посмотрел в его глаза — тёмные, глубокие, почти чёрные. В них не было надежды. Не было страха. Была только усталость. Та самая, которую Эйнар видел в своих глазах каждое утро, когда смотрел в мутное зеркало у костра. Усталость человека, который прошёл слишком далеко, чтобы повернуть назад, и слишком много потерял, чтобы сожалеть.
— Как тебя зовут? — спросил Эйнар, и голос его был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как вопрос, на который он не знал ответа.
— Кай, — ответил пленник, и голос его был хриплым, чужим, но он был. Он мог говорить. Это было главным. — Сын Торвальда из Ущелья. Разведчик. Меня поймали три дня назад. Я не скажу вам ничего. Даже под пытками. Так что не пытайся, старик.
— Я не пытаю, — сказал Эйнар, и он протянул руку — правую, здоровую, не перевязанную — и коснулся лба Кая. Пальцы были холодными, почти ледяными, и кожа под ними была горячей — лихорадка уже началась, тело боролось с заражением, но борьба была проиграна заранее.
Он закрыл глаза. Провалился в пустоту.
---
Часть третья. Прикосновение к смерти
VI
Пустота была здесь, всегда здесь, ждала его, как ждала Наблюдателя, как ждала конца. Она не пульсировала — она дышала. В такт его дыханию. В такт его сердцу. В такт той песне, которую пела пыль.
Эйнар не уходил глубоко — только коснулся поверхности, только заглянул за край, только позволил пустоте внутри себя отозваться на пустоту снаружи. Он искал нить — ту самую, тонкую, серебристую, пульсирующую, которая вела от этого человека к его смерти. Не к будущему — к неизбежности. Не к выбору — к концу.
Нить была чёрной. Не серебристой, как у живых. Чёрной, как обсидиан, как вода в колодце мёртвой деревни, как пустота, которая ждала его в конце. Она пульсировала слабо, едва заметно, как пульсирует умирающий уголь, когда ветер стихает, и пламя не знает, гореть дальше или уступить тьме.
Эйнар коснулся нити — не пальцами, той частью себя, которая была пустотой. Она отозвалась болью. Не физической — метафизической. Болью человека, который умирал. Болью его матери, которая не знала, что сын уже не вернётся. Болью его отца, который проклинал войну, но не мог остановиться.