Светлана Дроздова – Легенда о Зеркальном Королевстве. Книга 6 (страница 5)

«Завтра будет новый день, — подумал он. — Новая битва. Новая ложь. Новая надежда. А сегодня — сегодня я отдохну. Впервые за много дней. Впервые за много недель. Впервые за много жизней. Я отдохну, чтобы завтра идти дальше. Потому что если не отдохнуть — не хватит сил. А если не хватит сил — не дойти до конца. А если не дойти до конца — не зачем было начинать».

Он закрыл глаза. Увидел темноту — не ту, абсолютную, всепоглощающую, которая ждала его в конце, а ту, внутреннюю, которая была его личной, никем не тронутой пустотой. Она не пульсировала — она дышала. В такт его дыханию. В такт его сердцу. В такт той песне, которую пела пыль.

«Я не знаю, что будет завтра, — подумал он. — Но я знаю, что я буду там. Я буду дышать. Я буду сражаться. Я буду помнить. Потому что если не я — никто. Потому что если не сейчас — никогда. Потому что я — Пустой. А Пустые не сдаются».

Он уснул под утро — тяжело, беспокойно, с открытыми глазами, которые смотрели в пустоту и не видели ничего. Только тень. Только руку на плече. Только песню пыли. И тишину. Которая ждала. Которая всегда ждала. У которой было время. Вечность.

Но он знал: Пустой не остановится. Пустой будет идти. Пустой будет идти, пока не дойдёт до конца. Или не упадёт. Или не исчезнет. Или не станет пылью. Или не станет ею. Или не станет собой. Или не станет никем.

Какая разница?

Он шёл. Он сделал. Он не сдался.

Этого достаточно.

КОНЕЦ ГЛАВЫ 81

ГЛАВА 82. ПОСЛЕДНЕЕ СРАЖЕНИЕ МАРШАЛА

---

Часть первая. Зверь в железной клетке

I

Эйнар стоял перед дверью в зал Совета и чувствовал запах смерти.

Она сочилась из-под тяжёлых, дубовых створок, смешиваясь с ароматами ладана, которым слуги тщетно пытались перебить гнилостное амбре, въевшееся в камень, в дерево, в саму память этого места. Запах был сладковатым, приторным, почти тошнотворным — запах гангрены, которую не могли остановить ни маги, ни лекари, ни молитвы. Эйнар знал этот запах. Он нюхал его в лагере Гарма, когда раненые умирали в палатках, и никто не успевал убрать тела до того, как они начинали разлагаться. Нюхал в Зеркальном Склепе, когда отражения умирали тысячами, и смерть их была не физической — метафизической, но пахла так же. Нюхал в зале Хранителя, когда иллюзия счастья разбилась о правду, и правда пахла именно так — сладковатой, приторной, тошнотворной гнилью человека, который уже не жив, но ещё не умер.

Стражники, стоявшие по обе стороны двери, смотрели на него с тем холодным, оценивающим презрением, которое бывает только у людей, привыкших судить о чужаках по их одежде, по их оружию, по их роду. А у Эйнара не было ничего. Старый, потрескавшийся плащ, который Ирис зашивала уже трижды. Посох из чёрного, маслянистого дерева — память о лагере Гарма, где он получил его из рук умирающего воина, который прошептал: «Возьми, Пустой. Ты дойдёшь дальше, чем я». Сапоги, подвязанные верёвками, потому что подошвы прохудились ещё на подступах к заставе. И седые, почти белые волосы, которые Ирис каждое утро замазывала золой, но зола осыпалась уже к полудню, и все видели правду.

Капитан Ворн вышел из-за двери, и его лицо — грубое, обветренное, с глубоким шрамом через левую щёку — было бледным, почти белым. Он смотрел на Эйнара, и в его глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками — не было страха. Было презрение. Холодное, спокойное, почти вежливое презрение человека, который привык командовать тысячами и не привык подчиняться нищим оборванцам без рода и имени.

— Маршал согласился говорить с тобой, — сказал Ворн, и голос его был низким, рокочущим, как камни, которые перетирают друг друга в водяной мельнице. — Но если ты солгал о печати Ордена — если эта женщина, назвавшаяся целительницей, украла её или получила обманом — твоя голова будет на стене через час. Я сам отрублю её. Не палач. Не стражник. Я. Потому что я не люблю, когда мне лгут, Пустой. А ты выглядишь как тот, кто врёт каждое второе слово.

— Я не лгу, капитан, — ответил Эйнар, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Я не умею лгать. Ложь требует сил, которых у меня нет. Я говорю только правду. Или молчу. Выбирайте, что вам неприятнее.

Ворн смотрел на него долго, изучающе. Потом медленно кивнул — так кивают, когда слышат правду, которую знали, но боялись признать.

— Иди, — сказал он, и посторонился, открывая дверь.

II

Зал Совета оказался больше, чем казался снаружи. Огромное, пустое помещение, вырубленное прямо в толще скалы. Стены — чёрный, маслянистый камень, блестящий в свете масляных ламп, как зеркало, как лёд, как пустота. Пол — каменные плиты, стёртые до блеска тысячами ног, которые ходили по ним много лет, много десятилетий, много веков. Потолок терялся в темноте, и Эйнару казалось, что он смотрит в бездонный колодец, у которого нет дна.

В центре зала, на возвышении из трёх ступеней, стоял трон.

Он был сделан из чёрного железа — кованого, грубого, без единого украшения. Ни золота, ни серебра, ни драгоценных камней. Только железо. Только сила. Только память о битвах, которые выиграл и проиграл тот, кто сидел на этом троне. Подлокотники были стёрты до блеска — ладони, которые сжимали их в минуты гнева, в минуты боли, в минуты отчаяния, оставили свой след. Спинка трона была высокой, прямой, и на ней, выбитое в металле, виднелось изображение — волк, раздирающий пасть дракона. Герб Домена Гранитных Клыков. Символ войны, которая длилась так долго, что никто уже не помнил, с чего она началась.

Маршал Дрейк сидел на троне, и он не выглядел великим воином.

Он выглядел как труп, который забыл умереть.

Лицо его было серым, почти пепельным, с сеткой глубоких морщин, которые прорезали кожу, как трещины прорезают старый, высохший лёд. Глаза — светлые, почти бесцветные, с точечными зрачками — смотрели на Эйнара с той холодной, оценивающей пустотой, которая бывает только у людей, которые видели слишком много смертей, чтобы удивляться, и слишком много лжи, чтобы верить. Левая рука лежала на подлокотнике неподвижно — пальцы были скрючены, ногти пожелтели, кожа висела мешками. Правая рука сжимала подлокотник с такой силой, что костяшки побелели, побелели, стали почти прозрачными.

Ноги его были скрыты тяжёлым, шерстяным пледом — тёмно-зелёным, с вышитым гербом Домена. Но Эйнар чувствовал запах. Тот самый. Сладковатый, приторный, почти тошнотворный. Гангрена. Она шла от ног, от левой ноги, которая, по слухам, была ампутирована трижды, но каждый раз гниль возвращалась, поднималась выше, к колену, к бедру, к тазу. Лекари говорили, что если отрезать снова — Дрейк умрёт на столе от потери крови. Маги говорили, что если прижечь скверну огнём — он умрёт от боли. Никто не говорил правду. А правда была проста: Маршал Дрейк умирал. Медленно. Болезненно. Неумолимо. И он знал это.

— Ты — Пустой, — сказал Дрейк, и голос его был низким, хриплым, как у человека, который слишком много кричал на полях сражений, который глотал пыль и кровь, который не умел говорить тихо, потому что всю жизнь его слушали только тогда, когда он кричал. — Тот, у кого нет отражения. Тот, кто нёс смерть в каждый Домен, где появлялся. Тот, кто спустился в бездну и вернулся оттуда с меткой на плече. Тот, кто пришёл просить у меня помощи. Ты не похож на героя. Ты похож на труп. Почему я должен верить трупу?

Он не пригласил сесть. Не предложил говорить. Не поздоровался. Просто смотрел, и в его взгляде было что-то, от чего Эйнар вдруг вспомнил Наблюдателя — те же пустые, светлые глаза, тот же холод, то же ожидание. Дрейк был человеком, но в нём было что-то нечеловеческое. Что-то, что смотрело на мир сквозь призму ненависти, которая длилась дольше, чем жизнь большинства людей в этом зале.

— Потому что я — не труп, — ответил Эйнар, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Я — человек, который видел Распад изнутри. Который знает, как он дышит, как он двигается, как он думает. Который знает, как его остановить. У меня есть Стекло. У меня есть план. У меня есть люди, которые верят мне. Я пришёл не просить — я пришёл предлагать. Либо вы объединяетесь с нами, либо вы умираете. Выбирайте, Маршал. Время не ждёт.

— Время всегда ждёт, — усмехнулся Дрейк, и усмешка его была страшнее любого крика — кривой, асимметричный оскал, который обнажил жёлтые, сточенные зубы. — Время — единственное, что у меня есть, Пустой. Я сижу на этом троне сорок лет. Сорок лет я смотрю на карты, слушаю донесения, подписываю приказы. Сорок лет я воюю с соседями, которые хотят отгрызть кусок моей земли. Сорок лет я жду. Жду, когда они устанут. Жду, когда умрут. Жду, когда я умру. Время — мой союзник, Пустой. Или мой враг. Я ещё не решил.

— Ваше время кончилось, — сказал Эйнар, и голос его стал тише, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как удар. — Не потому, что Распад идёт. Не потому, что я пришёл. Потому, что ваша нога сгнила. Лекари отрезали её трижды, но гангрена поднялась выше колена. Вы не встаёте с трона не потому, что не хотите — потому, что не можете. Вы умрёте, Маршал. Через месяц. Через два. Какая разница? Вы умрёте здесь, в этой каменной клетке, не сделав того, ради чего жили сорок лет.

III

Тишина стала плотной, как смола, как та настойка немоты, которую влила в него Хельга у ворот Терновой Гривы много лет назад.