Светлана Дроздова – Легенда о Зеркальном Королевстве. Книга 6 (страница 4)

Дверь открылась через час.

Из неё вышел слуга — старый, сгорбленный, в чёрной, поношенной ливрее, с лицом, которое видело слишком много, чтобы удивляться, и слишком мало, чтобы надеяться. Он поклонился — не низко, почтительно, но без подобострастия.

— Маршал Дрейк согласен принять вас, — сказал он, и голос его был сухим, шуршащим, как осенние листья. — Но только Пустого. Женщина и старик останутся здесь. Стекло останется здесь. Оружие останется здесь. Вы войдёте один.

— Это не обсуждается, — сказал Эйнар, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Ирис идёт со мной. Альрик остаётся со Стеклом. Если Маршал боится двух безоружных людей — он не Маршал, а трус. А с трусами я не говорю.

Слуга смотрел на него долго, изучающе. Потом медленно кивнул — так кивают, когда слышат правду, которую знали, но боялись признать.

— Хорошо, Пустой, — сказал он, и в его голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на спокойную, холодную решимость. — Идите оба. Но помните: одно резкое движение — и вы умрёте. Не я — стража. Не стражники — арбалеты. Не арбалеты — стены. Это место не прощает ошибок.

Он повернулся и пошёл вверх по лестнице. Эйнар и Ирис — за ним.

VI

Лестница была узкой, крутой, вырубленной прямо в толще стены. Ступени стёрлись от тысяч ног, которые поднимались и спускались по ним много лет, много десятилетий, много веков. Воздух был спёртым, тяжёлым, пахло камнем, маслом и ещё чем-то — сладковатым, приторным, почти тошнотворным. Запахом лекарств. Запахом старости. Запахом смерти, которая задержалась, но не ушла.

Эйнар поднимался медленно, опираясь на посох. Каждая ступень давалась с трудом — ноги дрожали, колени подкашивались, затекшие мышцы горели огнём. Но он шёл. Не останавливался. Не оглядывался. Не боялся. Ирис шла рядом, её плечо касалось его плеча, и в этом прикосновении, в этом молчании, в этом ожидании было что-то, от чего Эйнару становилось тепло. Не телом — тем местом, где раньше была пустота. Где теперь была память.

Они поднялись на третий этаж, прошли по длинному, тёмному коридору, мимо запертых дверей, мимо стражников, которые стояли неподвижно, как статуи, как изваяния, как память. Слуга остановился перед последней дверью — тяжёлой, дубовой, обитой чёрным железом. Постучал. Три раза. Коротко. Резко. Как отдают честь.

— Войдите, — раздался голос из-за двери. Старый, хриплый, с металлическими нотками, как у человека, который слишком много кричал на полях сражений. Голос, который привык подчинять. Голос, который не знал поражений. Голос, который боялся только одного — времени.

Слуга открыл дверь, посторонился. Эйнар шагнул вперёд. Ирис — за ним.

Комната была большой, но почти пустой. Каменные стены, каменный пол, каменный потолок. В углу — железная кровать с балдахином, на которой лежал человек. Старый, высохший, почти прозрачный, с лицом, покрытым сеткой глубоких морщин, и глазами — светлыми, почти бесцветными, с точечными зрачками, которые смотрели на Эйнара с тем холодным, оценивающим спокойствием, которое бывает только у людей, которые видели всё и не боятся ничего.

Маршал Дрейк не встал, не протянул руки, не пригласил сесть. Он просто лежал, опираясь на подушки, и смотрел. В его взгляде было что-то, от чего даже Ирис, которая не боялась никого, почувствовала холод в спине. Не угроза — оценивание. Он оценивал их. Как оценивают врага перед битвой. Как оценивают союзника перед сделкой. Как оценивают мясо на рынке.

— Ты — Пустой, — сказал он, и голос его был низким, хриплым, как у человека, который слишком много кричал на полях сражений. — Тот, у кого нет отражения. Тот, кто нёс смерть в каждый Домен, где появлялся. Тот, кто спустился в бездну и вернулся оттуда с меткой на плече. Тот, кто пришёл просить у меня помощи. Ты не похож на героя. Ты похож на труп. Почему я должен верить трупу?

— Потому что я — не труп, — ответил Эйнар, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Я — человек, который видел Распад изнутри. Который знает, как он дышит, как он двигается, как он думает. Который знает, как его остановить. У меня есть Стекло. У меня есть план. У меня есть люди, которые верят мне. Я пришёл не просить — я пришёл предлагать. Либо вы объединяетесь с нами, либо вы умираете. Выбирайте, Маршал. Время не ждёт.

Маршал Дрейк смотрел на него долго, изучающе. Потом медленно приподнялся на локтях, и Эйнар увидел, что его тело было не просто старым — оно было сломанным. Левая нога отсутствовала ниже колена, правая рука висела плетью, на груди — глубокий, багровый рубец, который не зажил до конца. Он выглядел как человек, который должен был умереть много лет назад, но отказался. И теперь доживал, дожидался, доживал.

— Ты смел, Пустой, — сказал он, и в его голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на холодную, оценивающую усмешку. — Я не встречал таких смелых. Или таких глупых. Время покажет. Ты говоришь о Распаде, которого я не видел. Ты говоришь о Стекле, которое я не трогал. Ты говоришь о плане, который я не слышал. Зачем ты пришёл, Пустой? Чего ты хочешь от меня?

— Я хочу, чтобы вы открыли ворота, — сказал Эйнар, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Я хочу, чтобы вы дали мне армию. Я хочу, чтобы вы объединили Домены. Я хочу, чтобы мы остановили Распад. Вместе. Или не вместе — но попытались.

Маршал Дрейк молчал. Долго. Так долго, что Эйнар начал считать удары своего сердца — раз, два, три, четыре, пять. Потом он медленно откинулся на подушку, закрыл глаза.

— Уходите, — сказал он, и голос его был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как приговор. — Я подумаю. Приходите завтра. И без печати. Я хочу видеть вас, а не ваши знаки отличия. Я хочу слышать вас, а не голос ваших предков. Я хочу понять, кто вы, а не кем вас сделали. Приходите завтра. Утром. Один. И без оружия. Мы поговорим.

Эйнар смотрел на него долго, изучающе. В его глазах — серых, усталых, с красными прожилками на белках — было что-то, чего Маршал не видел раньше. Не страх, не надежду, не усталость. Принятие. Он принял этот разговор. Не как победу — как шаг. Не как результат — как начало.

— Хорошо, Маршал, — сказал он, и в его голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на спокойную, холодную уверенность. — Я приду завтра. Один. Без оружия. Без печати. Без Стекла. Только я и вы. И мы поговорим. О жизни. О смерти. О том, что остаётся, когда всё остальное исчезает.

Он повернулся и пошёл к выходу. Ирис — за ним. Слуга закрыл дверь. Стражники застыли на постах. Тишина стала плотной, как смола, как та настойка немоты, которую влила в него Хельга у ворот Терновой Гривы много лет назад.

Часть четвёртая. Ночь перед разговором

VII

Они вернулись в лагерь, когда луна поднялась над горами, бледная, холодная, почти мёртвая. Люди спали — кто в палатках, кто прямо на земле, подстелив под себя плащи и сёдла. Кто-то похрапывал, кто-то стонал во сне, кто-то просто лежал с открытыми глазами, глядя в чёрное, звёздное небо, и ждал рассвета.

Эйнар сел у костра, который разожгли в центре лагеря. Ирис села рядом, положила голову ему на плечо. Альрик сидел у контейнера со Стеклом, сжимая посох. Лис стояла на страже, её единственный глаз сверкал в темноте. Сигни спала — или притворялась, что спит.

— Ты пойдёшь завтра? — спросила Ирис, и голос её был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как удар.

— Да, — ответил Эйнар, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти.

— Он опасен, — сказала Ирис, и в её голосе появились новые нотки — не страх, не усталость, а что-то другое, похожее на усталую, горькую обиду. — Он не верит нам. Он ищет выгоду. Он использует нас. И когда мы станем не нужны — он избавится от нас. Как от мусора. Как от пыли. Как от пепла.

— Знаю, — ответил Эйнар, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти.

— Тогда зачем ты идёшь? — спросила Ирис, и в её голосе появились новые нотки — не страх, не усталость, а что-то другое, похожее на усталую, горькую обиду.

— Потому что это единственный шанс, — сказал Эйнар, и в его голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на ледяную, звенящую уверенность. — Не для нас — для них. Для тех, кто не может сражаться. Для тех, кто не может бежать. Для тех, кто не может надеяться. Я иду, потому что если не я — никто. Потому что если не сейчас — никогда. Потому что я — Пустой. А Пустые не сдаются.

Он замолчал. Ирис молчала. Только ветер шумел в скалах, и где-то далеко, на стенах заставы, перекликались часовые. И пыль пела — тихо, далёко, почти не слышно. Пыль пела о том, кто нёс Стекло. О том, кто не сдался. О том, кто помнил. Даже когда память хотела умереть. Даже когда пустота звала. Даже когда надежда была так близко — рукой подать.

Эйнар смотрел на звёзды, и в одной из них, в самой яркой, в самой холодной, ему показалось, что он увидел отражение. Не своё — чужое. Тень. Длинную, тонкую, с неестественными пропорциями. Она стояла за его спиной, и её рука лежала на его плече. Не давила — держала. Как хозяин держит своё.