Светлана Дроздова – Легенда о Зеркальном Королевстве. Книга 6 (страница 3)

— Тогда мы умрём, — сказал Эйнар, и в его голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на ледяную, звенящую уверенность. — Но мы умрём, пытаясь. Это лучше, чем умереть в болотах, грызя коренья и молясь богам, которых никто не видел уже триста лет. Это лучше, чем умереть от руки предателя. Это лучше, чем умереть, не оставив после себя ничего. Мы оставим память. О попытке. О надежде. О том, что не сдались. Это больше, чем я могу обещать себе. Это больше, чем я могу обещать тебе.

Она не ответила. Только сжала его руку — холодную, дрожащую, почти мёртвую — и не отпускала. Пальцы её — тонкие, бледные, с обломанными ногтями, с тёмными пятнами на коже — переплелись с его пальцами, и в этом переплетении, в этой тесноте, в этой боли, было что-то, от чего Эйнару стало тепло. Не телом — тем местом, где раньше было сердце. Где теперь была пустота. Но даже пустота может чувствовать тепло. Если это тепло — чужое. Если это тепло — память. Если это тепло — любовь.

IV

На закате, когда тени стали длинными, а небо — багровым, как старая, запёкшаяся кровь, Ирис поднялась.

Она не знала, когда приняла решение. Просто в какой-то момент поняла, что не может больше ждать. Не может сидеть на камне и смотреть, как её спутники умирают от голода, от холода, от отчаяния. Что у неё есть что-то, чего нет у других. Что-то, что может открыть двери, которые не открываются силой. Что-то, о чём она почти забыла, потому что слишком долго носила это как память, а не как оружие.

Она вспомнила Терновую Гриву. Тот день, когда Агата позвала её в свою комнату — маленькую, тесную, заваленную свитками и сушёными травами. Старуха сидела в кресле, её пальцы — тонкие, бледные, с обломанными ногтями — перебирали чётки, и её глаза — светлые, почти бесцветные, с точечными зрачками — смотрели на Ирис с той странной, почти пугающей проницательностью, которая бывает только у людей, которые видят не то, что есть, а то, что будет.

«Ты пойдёшь на север, Ирис, — сказала Агата, и голос её был сухим, шуршащим, как осенние листья. — Ты найдёшь Пустого. Ты поведёшь его к Мельнице. Ты не дашь ему сбиться с пути. Возьми это».

Она протянула Ирис печать — тяжёлую, бронзовую, с изображением раскрытой книги и меча. Печать была холодной, почти ледяной, и от неё исходила слабая, едва заметная вибрация — как будто сама бронза пульсировала в такт чему-то, что происходило внутри.

«Это — ключ, — сказала Агата. — Ключ, который откроет двери, где слова бессильны. Не потеряй его. Не отдавай. Не используй, пока не придёт время. Время придёт. Оно всегда приходит. Оно не умеет ждать».

Время пришло.

Ирис встала, отряхнула плащ от песка. Её тело болело — плечо, рука, поясница, каждый сустав, каждая мышца, каждая кость. Она чувствовала эту боль, и она была сладкой, как вода в пустыне, как надежда в отчаянии, как правда среди лжи. Потому что боль означала, что она жива. Что она ещё может идти. Что она ещё может бороться.

Она подошла к воротам. Одна. Без оружия. Без страха. Без надежды. Только печать в руке, только пустота в груди, только имя, которое она носила, как бремя. Каждый шаг давался с трудом — ноги дрожали, колени подкашивались, затекшие мышцы горели огнём. Но она шла. Не останавливалась. Не оглядывалась. Не боялась.

— Капитан Ворн! — крикнула она, и голос её был ровным, спокойным, но в этой тишине каждое слово звучало как удар. — Я — Ирис, целительница Ордена. Я имею право говорить от имени Ордена. Я имею право требовать аудиенции у Маршала. У меня есть печать. Откройте ворота.

Стражники на стенах замерли. Переглянулись. Кто-то побежал внутрь — передавать сообщение. Тишина стала плотной, как смола, как та настойка немоты, которую влила в неё Хельга у ворот Терновой Гривы много лет назад. Ирис ждала. Считала удары сердца — раз, два, три, четыре, пять. Её рука, сжимавшая печать, дрожала. Не от холода — от того, что она делала. От того, что она могла проиграть. От того, что она могла умереть.

Потом ворота открылись. Не широко — настолько, чтобы пропустить одного человека. Из них вышел капитан Ворн. Его лицо было бледным, почти белым, и в глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками — был страх. Не перед Ирис — перед тем, что она держала в руке. Перед печатью, которая была выше его ранга, выше его власти, выше его понимания.

— Покажи, — сказал он, и голос его был хриплым, чужим, но он был. Он мог говорить. Это было главным.

Ирис подняла руку. Печать блеснула в свете умирающего солнца — бронзовая, тяжёлая, с изображением раскрытой книги и меча. Капитан Ворн смотрел на неё долго, изучающе. Его глаза расширились — не от страха, от узнавания. Он видел эту печать раньше. Много лет назад. В другой жизни. В другом мире.

— Печать Ордена, — сказал он, и в его голосе появились новые нотки — не страх, не усталость, а что-то другое, похожее на благоговение. — Я не видел её десять лет. С тех пор, как последний посланник Ордена ушёл на юг и не вернулся. Где ты взяла её, целительница? Кто дал тебе право носить её?

— Агата, Старейшина Ордена, — ответила Ирис, и голос её был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Она дала мне её, когда отправила на поиски Пустого. Когда сказала: «Иди, Ирис. Найди того, у кого нет отражения. Веди его к Мельнице. Не дай ему сбиться с пути. Не дай ему умереть до того, как он дойдёт». Я сделала, что она сказала. Я found его. Я привела его. Я здесь. Теперь открой ворота. Или я открою их сама.

Капитан Ворн поднялся. Его лицо было бледным, почти белым, и под кожей пульсировали голубые жилки, как трещины на старом льду. Он смотрел на Ирис, и в его глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками — было что-то, чего она не видела раньше. Не страх, не надежду, не усталость. Решение. Он принял его. Не смирился — принял. Как принимают неизбежное, когда понимают, что бороться бесполезно, но и сдаваться — нельзя.

— Хорошо, целительница, — сказал он, и в его голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на спокойную, холодную решимость. — Я открою ворота. Я впущу вас. Но с условием: Пустой, ты и старик войдёте первыми. Оружие оставите страже. Стекло понесёте с собой, но никто, кроме вас, не прикоснётся к нему. Остальные останутся здесь, под охраной. Если Маршал решит, что вы достойны разговора — вы войдёте. Если нет — вы уйдёте. Или не уйдёте — умрёте. Какая разница?

— Никакой, — согласился Эйнар, и в его голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на усталую, горькую усмешку. — Мы согласны. Открывай ворота.

Часть третья. Город, который не живёт

V

Внутренний двор заставы оказался больше, чем казался снаружи. Вымощенный чёрным, маслянистым камнем, он блестел в свете факелов, как зеркало, как лёд, как пустота. Вокруг — казармы, склады, конюшни, кузницы. Ни одного дерева, ни одного куста, ни даже мха, который цепляется за камни в самых бесплодных местах. Только камень. Только железо. Только война.

Эйнар шёл медленно, опираясь на посох, и чувствовал, как на него смотрят. Десятки глаз — из окон, из-за углов, из щелей в стенах. Глаза солдат, которые видели слишком много смертей, чтобы удивляться чужакам. Глаза женщин, которые потеряли мужей, сыновей, отцов, и теперь смотрели на мир с той пугающей пустотой, когда человек перестал бояться, потому что страха больше не осталось. Глаза детей, которые никогда не видели ничего, кроме войны, и не знали, что такое мир.

Солдаты стояли вдоль стен, сжимая оружие, и их лица — молодые, старые, усталые, испуганные — смотрели на Эйнара с тем холодным, оценивающим любопытством, которое бывает только у людей, которые видели слишком много чужаков и слишком много смертей. Они не доверяли. Они боялись. И они ждали. Чего — не знали. Приказа? Выстрела? Чуда?

Капитан Ворн провёл их через двор к центральной башне — высокой, чёрной, с узкими окнами-бойницами, из которых торчали наконечники арбалетов. Внутри было темно, сыро, пахло старым деревом, маслом и ещё чем-то, от чего у Ирис сжалось горло. Смертью. Старой, терпеливой, голодной смертью, которая ждала в каждой тени, в каждой трещине, в каждом вздохе.

— Подождите здесь, — сказал капитан Ворн, указывая на каменную скамью у стены. — Я доложу Маршалу. Если он захочет вас видеть — он позовёт. Если нет — вы уйдёте. Или не уйдёте — умрёте. Какая разница?

— Никакой, — сказал Эйнар, и он сел на скамью, положив посох поперёк колен. Ирис села рядом. Альрик остался стоять, сжимая контейнер со Стеклом, и его лицо было бледным, почти белым, и под кожей пульсировали голубые жилки, как трещины на старом льду.

Время тянулось медленно, тяжело, как патока. Ирис считала удары своего сердца — раз, два, три, четыре, пять. Потом — десять, двадцать, пятьдесят. Она сбилась со счёта на втором десятке, перестала считать, просто ждала. Ждала, когда дверь откроется. Когда их позовут. Когда всё решится.

Эйнар закрыл глаза. Провалился в пустоту. Не глубоко — так, чтобы коснуться поверхности, не падая на дно. Он искал нити — те самые, которые видел у призмы, когда сдвигал балку, когда платил годами, когда старел на глазах. Те, которые показывают вероятности. Те, которые могут указать путь. Но видение было размытым. Как треснутая линза. Как память, которая умирает. Как отражение в мутной воде. Он видел не будущее — он видел трещины. Не нити — разрывы. Не пути — пропасти. И в этих пропастях, в этой чёрной, маслянистой глубине, он снова увидел тени. Огромные, расплывающиеся, движущиеся. Они не были похожи на Сторожевых Псов. Не были похожи на Хранителя. Они были больше. Намного. Они двигались медленно, тяжело, как двигаются горы, когда время берёт своё. Как двигаются материки, когда никто не смотрит. Как двигаются боги, когда они ещё не проснулись, но уже начинают ворочаться во сне.