Светлана Дроздова – Легенда о Зеркальном Королевстве. Книга 6 (страница 2)

Он пошёл вперёд. Ирис — за ним. Альрик — за ней. Лис — слева. Сигни — справа. Отряд — колонной, по два человека в ряд, с оружием наготове, но без угрозы. Только страх. Только ожидание. Только пустота. И пыль, которая пела — тихо, далёко, почти не слышно. Пыль, которая помнила то, что забыли люди. Пыль, которая ждала, когда кто-нибудь придёт и услышит.

II

Застава перед воротами была пустой. Не безлюдной — пустой той особенной, тяжёлой пустотой, которая бывает, когда страх вытеснил всё остальное. Ни торговцев, ни путников, ни даже нищих, которые обычно ждут подаяния у ворот богатых городов. Только камень, только пыль, только ветер, который гонял по земле сухие, колючие перекати-поле. Эйнар смотрел на эту пустоту, и ему казалось, что он смотрит в глаза мертвеца — пустые, ничего не выражающие, но всё ещё смотрящие.

Стражники на стенах стояли в полной тишине. Их лица были скрыты шлемами — чёрными, с узкими прорезями для глаз, похожими на морды хищных зверей. В руках — арбалеты, взведённые, с болтами наготове. За их спинами — бочки с кипящей смолой и камни, сложенные в пирамиды для метания. Место, которое ждало осады. Или нападения. Или конца. Эйнар чувствовал их взгляды — тяжёлые, оценивающие, полные страха и ненависти одновременно. Они боялись. И ненавидели. И ждали. Чего — не знали. Приказа? Выстрела? Чуда?

Лис подошла к воротам, подняла руку — жест мира, жест безоружного. Она не взяла с собой ни ножа, ни лука, ни даже верёвки. Только плащ, только сапоги, только единственный глаз, который сверкал, как уголь, как лезвие, как надежда. Она стояла перед воротами, и в её позе было что-то от древних статуй — неподвижность, которая не была слабостью, а была силой. Силой человека, который не боится умереть, потому что уже умер однажды и не нашёл в смерти ничего страшного.

— Я — Лис, разведчик отряда Пустого, — крикнула она, и голос её был ровным, спокойным, но в этой тишине каждое слово звучало как удар. — Мы пришли с миром. Мы несём артефакт, который может остановить Распад. Мы хотим говорить с вашим Маршалом. Мы не враги вам. Мы — союзники. Или можем ими стать. Откройте ворота.

Стражники на стенах переглядывались, но никто не отвечал. Только ветер шумел в зубцах, и где-то далеко, за стенами, скрежетала точильная машина — готовили оружие к новой битве. Этот скрежет, монотонный, металлический, въедался в сознание, как червь въедается в яблоко, делая его пустым, трухлявым, бесполезным.

Потом из-за ворот вышел офицер. Не один — с отрядом копейщиков, которые выстроились полукругом, блокируя вход. Офицер был высоким, широкоплечим, с лицом, изрезанным глубокими морщинами, и глазами, которые видели слишком много битв, чтобы бояться ещё одной. Его доспех был чёрным, маслянистым, с серебристыми вставками на плечах. На поясе — короткий меч, простой, без украшений, но явно не раз делавший своё дело. Он остановился в двадцати шагах от Лис, скрестил руки на груди и уставился на неё с тем холодным, оценивающим спокойствием, которое бывает только у людей, привыкших командовать тысячами.

— Капитан Ворн, — представился он, и голос его был низким, рокочущим, как камни, которые перетирают друг друга в водяной мельнице. — Командующий заставой Восточных ворот. Я говорю от имени Маршала Дрейка, правителя этих земель. Вы — чужаки. Вы пришли с юга, откуда приходит только смерть. Вы несёте артефакт, о котором ходят легенды. Вы говорите о Распаде, которого мы не видели. Назовите свои имена и род. И цель.

— Я — Эйнар, — сказал Эйнар, выходя вперёд. Его голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Пустой. Без отражения. Без тени. Без рода. Моя цель — спасти то, что ещё можно спасти. Я пришёл просить аудиенции у Маршала.

Капитан Ворн смотрел на него долго, изучающе. Его взгляд скользил по седым волосам, по бледному, измождённому лицу, по старой, потрескавшейся одежде, по посоху, на который опирался Эйнар. В этом взгляде не было ненависти — было что-то другое. Презрение. Холодное, спокойное, почти вежливое презрение человека, который привык судить о людях по их гербам, по их родам, по их именам. И который не находил у Эйнара ничего, кроме пустоты.

— Нищий оборванец без рода, — сказал он, и в его голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на холодную, презрительную усмешку. — Ты пришёл к нам без герба, без знамени, без имени. Ты просишь говорить с Маршалом — с человеком, чей род старше, чем три южных королевства вместе взятые. Ты смешон, Пустой. Или безумен. Или то и другое вместе. Уходи. Пока мы не приказали стрелять.

— Я не уйду, — сказал Эйнар, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Я буду ждать. День. Два. Три. Сколько потребуется. Пока Маршал не согласится выслушать меня. Потому что если он не выслушает — он умрёт. Не сегодня — завтра. Или не завтра — через месяц. Но умрёт. Распад не остановится. Он не знает милосердия. Он не знает жалости. Он знает только голод. И он сожрёт всё. Каждый Домен. Каждую крепость. Каждую семью. Каждого ребёнка, который ещё не научился говорить. Мы — единственные, кто может это остановить. Не потому, что мы сильные. Потому, что у нас есть Стекло. Даже с трещиной. Даже с дефектом. Даже умирающее, оно даёт нам шанс. Шанс, которого нет у других. Шанс, ради которого мы здесь.

Капитан Ворн молчал. Его лицо было бледным, почти белым, и под кожей пульсировали голубые жилки, как трещины на старом льду. Он смотрел на Эйнара, и в его глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками — было что-то, чего Эйнар не видел раньше. Не страх, не надежду, не усталость. Ожидание. Он ждал, когда Эйнар уйдёт. Когда исчезнет. Когда станет пылью. Песней. Пустотой.

— Уходи, — повторил он, и голос его стал тише, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как приговор. — Ты не услышан. Ты не принят. Ты — никто. Уходи, пока я не приказал выстрелить.

Он повернулся и ушёл за ворота. Копейщики — за ним. Стражники на стенах не опустили арбалеты. Бочки со смолой не убрали. Ворота не открылись.

Часть вторая. Нищий оборванец без рода

III

Эйнар сел на плоский камень в двадцати шагах от ворот. Положил посох поперёк колен. Закрыл глаза. Он не молился — он не умел молиться. Не просил — он не умел просить. Он просто ждал. Как ждал всегда. Как ждал в Терновой Гриве, когда Ирис перевязывала его рану и он не знал, верить ей или нет. Как ждал в Зеркальном Склепе, когда отражения умирали тысячами, а он умирал вместе с ними. Как ждал в зале Хранителя, когда иллюзия счастья оказалась сильнее правды. Как ждал в центре бури, когда Наблюдатель смотрел на него своими вертикальными щелями и выбирал — коснуться или отпустить.

Ирис села рядом, положила голову ему на плечо. Её дыхание было ровным, спокойным, почти механическим. Но он чувствовал, как под этой ровностью, под этим спокойствием, бьётся тревога. Её пульс участился. Её плечо напряглось. Она видела то, чего он не мог видеть — отчаяние в глазах своих спутников, страх, который въедался в их души, как червь въедается в яблоко.

Альрик устроился у контейнера со Стеклом, сжимая посох. Его лицо было бледным, почти белым, и под кожей пульсировали голубые жилки, как трещины на старом льду. Он не спал. Не ел. Не говорил. Он только слушал — пульсацию артефакта, которая становилась всё громче, всё настойчивее, всё отчаяннее. Трещина росла. Он знал это. Чувствовал. Но не говорил никому. Не потому, что боялся — потому, что знал: правда не спасёт. Правда только убьёт надежду. А без надежды они не выживут.

Лис поднялась на ближайший холм, чтобы следить за передвижениями стражи. Её единственный глаз сверкал в свете утреннего солнца, как уголь, как лезвие, как надежда. Она считала. Патрули, смены караулов, количество факелов на стенах, направление ветра. Всё это было её работой. Её жизнью. Её смертью.

Сигни осталась с отрядом, сжимая нож и смотря на стены с тем холодным, оценивающим презрением, которое бывает только у людей, которые привыкли выживать, а не верить. Она не верила в успех. Не верила в Эйнара. Не верила в надежду. Она верила только в свою руку, свой нож и свою способность исчезнуть, когда всё пойдёт не так.

День тянулся медленно, тяжело, как воз, увязший в грязи. Солнце поднялось над горами, бледное, холодное, почти зимнее, и его лучи скользили по камням, по песку, по лицам людей, которые смотрели вперёд и не оглядывались. Стражники на стенах сменялись каждые два часа — монотонно, механически, без единого слова. Только шаги, звяканье оружия, редкий кашель. И тишина. Та самая, которая была плотнее любой ночи, тяжелее любого камня.

— Сколько мы будем ждать? — спросила Ирис, и голос её был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как удар.

— Столько, сколько потребуется, — ответил Эйнар, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — День. Два. Три. Неделю. Месяц. У нас нет другого Домена, который согласился бы нас принять. Нет другого Маршала, который согласился бы нас слушать. Нет другой надежды.

— А если они не откроют ворота? — спросила Ирис, и в её голосе появились новые нотки — не страх, не усталость, а что-то другое, похожее на усталую, горькую обиду. — Если мы будем сидеть здесь, пока Стекло не рассыплется? Пока Альрик не умрёт? Пока мы не превратимся в камни?