Светлана Дроздова – Легенда о Зеркальном Королевстве. Книга 6 (страница 16)

Он ждал. Как всегда ждал. У него было время. Вечность.

Но он знал: Пустой не остановится. Пустой будет идти. Пустой будет идти, пока не дойдёт до конца. Или не упадёт. Или не исчезнет. Или не станет пылью. Или не станет им. Или не станет собой. Или не станет никем.

Какая разница?

Он ждал. И пыль пела — тихо, далёко, почти не слышно.

Пыль пела о том, кто объявил охоту. О том, кто не сдался. О том, кто помнил. Даже когда память хотела умереть. Даже когда пустота звала. Даже когда надежда была так близко — рукой подать.

А в горах, на северо-западе, отряд Эйнара шёл в темноту. Впереди было ущелье. Засада. Смерть.

Но это будет в следующей главе.

А сейчас — они шли.

И пыль пела.

---

КОНЕЦ ГЛАВЫ 84

ГЛАВА 85. ЗАСАДА В УЩЕЛЬЕ

---

Часть первая. Горло каменного зверя

I

Ущелье открылось перед ними на исходе третьего дня после того, как весть о награде Лорда Корвуса разлетелась по лагерю, как чума. Эйнар не считал переходы — сбился со счёта после того, как память начала путать дни с ночами, а рассветы — с закатами. Он просто шёл, опираясь на посох, и чувствовал, как пустота внутри него — та самая, которая росла с каждым шагом, с каждым ударом сердца, — становилась всё более нетерпеливой. Она не болела — она ждала. Как зверь, который затаился в норе, зная, что добыча сама придёт к нему. Как память, которая знает, что её забудут, но продолжает цепляться за последние образы. Как имя, которое стирается с могильной плиты, но всё ещё различимо, если смотреть под определённым углом.

Местные проводники из «Серых Волков» называли это место «Горло Каменного Зверя». Старое название, доставшееся от тех времён, когда Домены ещё не знали Распада, а война была войной людей с людьми, а не с пустотой. Говорили, что здесь, в этих тесных, сходящихся стенах, когда-то заживо съели целый отряд кочевников — то ли камни сомкнулись, то ли земля разверзлась, то ли сам Зверь проснулся и почувствовал запах крови. Эйнар не верил в легенды. Он верил в то, что видел своими глазами. А видел он стены — чёрные, маслянистые, уходящие вверх на сотни футов, сходящиеся так близко, что в самом узком месте небо превращалось в тонкую, дрожащую щель, похожую на шрам на старой, зажившей ране.

Ирис шла рядом, её плечо касалось его плеча, и в этом прикосновении, в этом молчании, в этом ожидании было что-то, от чего Эйнару становилось тепло. Не телом — тем местом, где раньше была пустота. Где теперь была память. Память о том, что он не один. Что его держат. Что его помнят. Что его любят. Даже когда сил не оставалось. Даже когда надежда умирала. Даже когда пыль пела громче обычного, и в её песне слышались голоса тех, кто уже не мог говорить.

— Ты чувствуешь? — спросила она, и голос её был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как удар. — Здесь что-то не так. Воздух… он слишком спокойный. Слишком мёртвый. Как перед грозой, когда даже ветер замирает, потому что знает — скоро придёт буря.

— Чувствую, — ответил он, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. Но в этой ровности, в этом спокойствии, была тяжесть. Тяжесть предчувствия. Тяжесть знания. Тяжесть пустоты. — Здесь недавно стреляли. Я чую запах селитры и жжёного железа. Они знали, что мы придём. Они ждали. И они готовились.

Лис, шедшая в авангарде, подняла руку — сигнал опасности. Её единственный глаз, живой, острый, почти хищный, сверкнул. Она остановилась на полшага, прислушалась, вглядываясь в серую, каменную даль. Её ноздри раздувались — она чуяла то, что не могли учуять другие. Запах страха. Запах недавней крови. Запах засады.

— Там, впереди, — сказала она, и голос её был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как удар. — Четыреста шагов. Поворот. Стены сходятся так, что можно проехать только по одному. Идеальное место для засады. Если они там — мы не пройдём. Или пройдём, но потеряем половину отряда.

— Тогда мы не будем проходить, — сказал Эйнар, и в его голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на ледяную, звенящую уверенность. — Мы выманим их. Или обойдём. Или заставим их выйти на открытое место.

— Нет, — сказал Рагнар, капитан «Серых Волков». Он подъехал на своём чёрном жеребце, и его лицо — грубое, обветренное, с глубоким шрамом через левую щёку — было бледным, почти белым. В его глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками — не было страха. Было спокойствие. Спокойствие человека, который видел слишком много смертей, чтобы удивляться, и слишком много лжи, чтобы верить. — Обхода нет. Проводники проверяли. Стены уходят вверх на сотни футов, и никто не знает, что там, наверху. Снег. Лёд. Пустота. Мы не сможем подняться. Единственный путь — через ущелье. Или назад. А назад — это смерть. Корвус отправил ещё три отряда в другие проходы. Мы отрезаны.

II

Эйнар смотрел на ущелье. На чёрные, маслянистые стены, которые блестели в свете тусклого, полуденного солнца, как зеркало, как лёд, как пустота. На узкую, дрожащую щель неба, которая напоминала ему трещину в Стекле — тонкую, почти незаметную, но смертельную. На камни, которые лежали на земле, как кости, как память, как предупреждение.

Он закрыл глаза. Провалился в пустоту. Не глубоко — так, чтобы коснуться поверхности, не падая на дно. Он искал нити — те самые, которые видел у призмы, когда сдвигал балку, когда платил годами, когда старел на глазах. Те, которые показывают вероятности. Те, которые могут указать путь. Те, которые могут предсказать смерть.

Видение было размытым. Как треснутая линза. Как память, которая умирает. Как отражение в мутной воде. Он видел не будущее — он видел трещины. Не нити — разрывы. Не пути — пропасти. И в этих пропастях, в этой чёрной, маслянистой глубине, он снова увидел тени. Огромные, расплывающиеся, движущиеся. Они не были похожи на Сторожевых Псов. Не были похожи на Хранителя. Они были больше. Намного. Они двигались медленно, тяжело, как двигаются горы, когда время берёт своё. Как двигаются материки, когда никто не смотрит. Как двигаются боги, когда они ещё не проснулись, но уже начинают ворочаться во сне.

Но среди этих теней, в этой тьме, в этом ожидании, он увидел и другое. Людей. Много людей. С арбалетами, с камнями, с бочками, полными смолы. Они стояли на стенах — не наверху, на выступах, которые не были видны с земли. Они ждали. Они знали, что он придёт. Они знали, куда ударить. Они знали, как убить.

Он открыл глаза.

— Четыре отряда, — сказал он, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Двести человек. Может быть, двести пятьдесят. Они на стенах, на выступах, в расщелинах. У них есть стрелы, камни, смола. Они ждут, когда мы войдём в самую узкую часть. Тогда они ударят. И мы умрём. Или не умрём — но потеряем почти всех.

— Откуда ты знаешь? — спросил Ворн, и в его голосе появились новые нотки — не страх, не усталость, а что-то другое, похожее на усталую, горькую усмешку. — Ты видел их? Ты говорил с ними? Ты…

— Я видел их смерть, — перебил Эйнар, и в его голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на ледяную, звенящую пустоту. — Не их — свою. Свою смерть. Свою тень. Свою пустоту. Она там, впереди. В самом узком месте. Она ждёт меня. Или не меня — всех нас. Но она ждёт. И если мы войдём — она настигнет.

Тишина стала плотной, как смола, как та настойка немоты, которую влила в него Хельга у ворот Терновой Гривы много лет назад. Люди переглядывались, но никто не говорил. Только ветер шумел в скалах, и где-то далеко, на стенах ущелья, срывался камень — или показалось.

III

Рагнар слез с лошади. Подошёл к Эйнару. Остановился в шаге. Его лицо было бледным, почти белым, и под кожей пульсировали голубые жилки, как трещины на старом льду. Он смотрел на Эйнара, и в его глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками — не было страха. Было что-то другое. Решение. Он принял его. Не смирился — принял. Как принимают неизбежное, когда понимают, что бороться бесполезно, но и сдаваться — нельзя.

— «Серые Волки» пойдут первыми, — сказал он, и голос его был низким, рокочущим, как камни, которые перетирают друг друга в водяной мельнице. — Мы прикроем вас щитами. Мы выдержим первый удар. Вы успеете пройти. Или не пройдёте — но попытаетесь.

— Нет, — сказал Эйнар, и слово это прозвучало как приговор, как правда, как надежда. — Я пойду первым. Я — тот, кого они хотят убить. Я — Пустой. Я — цель. Если я буду впереди, они сосредоточат огонь на мне. Вы успеете пройти. Или не пройдёте — но попытаетесь.

— Ты не воин, Пустой, — сказал Рагнар, и в его голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на усталую, горькую усмешку. — Ты даже меч не удержишь. Твои руки дрожат. Твои ноги не держат. Ты упадёшь после первого шага. И тогда мы все умрём. Не потому, что ты слаб — потому, что ты не умеешь умирать. Ты умеешь только смотреть. А смотреть — это не сражаться.

Эйнар смотрел на него долго, изучающе. В его глазах — серых, усталых, с красными прожилками на белках — не было гнева. Не было обиды. Не было усталости. Было что-то другое. Понимание.

— Я не воин, — согласился он, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Но я — Пустой. А Пустые не умирают. Они исчезают. Или не исчезают — становятся пылью. Или не становятся — поют. Я не хочу петь. Я хочу идти. И я пойду первым. Не потому, что я храбрый. Потому, что я — единственный, кто может их видеть. Видеть их смерти. Видеть их страх. Видеть их пустоту. И если я пойду первым, я смогу… сдвинуть. Сдвинуть нити. Изменить вероятности. Заплатить. Если нужно.