Светлана Дроздова – Легенда о Зеркальном Королевстве. Книга 6 (страница 15)

Эйнар шёл первым. Его ноги дрожали — мелко, нервно, в такт сердцу, которое колотилось где-то в горле. Но он шёл. Он шёл. Это было главным. Ирис шла рядом, и её плечо касалось его плеча, и в этом прикосновении, в этом молчании, в этом ожидании, было что-то, от чего Эйнару становилось тепло. Не телом — тем местом, где раньше была пустота. Где теперь была память. Память о том, что он не один. Что его держат. Что его помнят. Что его любят.

«Серые Волки» шли в арьергарде, выставив двойные дозоры. Рагнар, их капитан, ехал верхом на чёрном жеребце, и его глаза — светлые, почти бесцветные, с точечными зрачками — смотрели вдаль, туда, где за грядой холмов начиналась территория следующего Домена. Он не знал, что там ждёт. Не знал, будут ли их встречать с миром или с камнями. Знал только, что они идут. Потому что если не идти — не зачем жить. Если не идти — лучше упасть. Если не идти — лучше исчезнуть.

Альрик нёс контейнер со Стеклом, и его руки — тонкие, бледные, с суставами, которые выпирали, как камни из высохшей земли, — дрожали. Не от холода — от усталости. От той глухой, беспросветной усталости, которая бывает у людей, которые слишком долго несли слишком тяжёлое бремя. Он не знал, сколько ещё протянет. Не знал, сколько протянет Стекло. Знал только, что они — одно. И если одно упадёт — упадёт другое. А если упадут оба — не останется ничего. Только пыль. Только песня. Только пустота.

Лис шла в авангарде, её единственный глаз сверкал. Она не оборачивалась — не хотела видеть, как отряд тащится за ней, как люди смотрят в землю и не поднимают глаз, как Эйнар идёт, опираясь на посох, и его лицо — бледное, измождённое, с красными прожилками на белках — становится старше с каждым днём. Она считала. Патрули, смены караулов, количество всадников на горизонте, направление ветра. Всё это было её работой. Её жизнью. Её смертью.

Сигни шла в середине колонны, сжимая нож, и её глаза — светлые, почти бесцветные, с точечными зрачками — смотрели на каждого, кто проходил мимо, с тем холодным, оценивающим презрением, которое бывает только у людей, которые привыкли выживать, а не верить. Она не верила в успех. Не верила в Эйнара. Не верила в надежду. Она верила только в свою руку, свой нож и свою способность исчезнуть, когда всё пойдёт не так. И она ждала. Ждала, когда Эйнар ошибётся. Когда устанет. Когда упадёт. И тогда она будет рядом. Не чтобы помочь — чтобы добить.

IX

На привале, когда солнце поднялось над горами, разогнав утренний туман, Эйнар собрал командиров. Ворн, Рагнар, Лис, Ирис. Альрик остался у контейнера — он не отходил от Стекла ни на шаг. Сигни не пригласили — она не обиделась. Она была тенью. А тени не приглашают на советы.

— Мы ускоряемся, — сказал Эйнар, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — У нас нет времени на долгие переходы. У нас нет времени на отдых. У нас нет времени на страх. Мы должны дойти до следующего Домена раньше, чем весть о награде разлетится по всем землям. Если Корвус опередит нас — нас встретят стрелами, камнями, ядом. Если мы опередим его — мы сможем объяснить. Рассказать. Убедить. Или не убедим — но попытаемся.

— Ускориться? — переспросил Ворн, и в его голосе появились новые нотки — не страх, не усталость, а что-то другое, похожее на усталую, горькую усмешку. — Мы и так идём на пределе. Люди падают от усталости. Лошади хромают. Припасы тают. Если мы ускоримся — мы потеряем треть отряда за неделю. Не в бою — в переходе. Не от врага — от собственной глупости.

— Тогда мы потеряем треть, — сказал Эйнар, и в его голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на ледяную, звенящую уверенность. — Но остальные дойдут. А если мы не ускоримся — нас перехватят. Убьют. Разграбят. Продадут. Я выбираю потери в пути. Это честнее, чем смерть от рук наёмников.

Рагнар смотрел на него долго, изучающе. Потом медленно кивнул — так кивают, когда слышат правду, которую знали, но боялись признать.

— «Серые Волки» выдержат, — сказал он, и голос его был низким, рокочущим, но в нём была сталь. — Мы не спали и дольше. Не ели и меньше. Не боялись и страшнее. Мы идём за тобой, Пустой. Не потому, что верим — потому, что у нас нет выбора. Ты — наша надежда. Или наша смерть. Какая разница? Мы идём.

Он замолчал. Эйнар молчал. Только ветер шумел в скалах, и где-то далеко, на краю неба, сгущались тучи — серые, тяжёлые, почти чёрные. Они обещали снег. Или дождь. Или то и другое вместе. Неважно. Они шли. Потому что если не идти — не зачем жить. Если не идти — лучше упасть. Если не идти — лучше исчезнуть. А они не хотели исчезать. Они хотели идти. До конца. Что бы ни случилось.

X

Ночью Эйнар снова не спал. Сидел у костра, глядя на угли, и слушал песню пыли, которую никто, кроме него, не мог слышать. Ирис сидела рядом, положив голову ему на плечо, и её дыхание было ровным, спокойным, почти механическим. Она спала — или притворялась, что спит. Альрик дремал у контейнера. Лис стояла на страже. «Серые Волки» отдыхали — кто в палатках, кто прямо на земле, подстелив под себя плащи и сёдла.

Эйнар смотрел на звёзды. Они были чужими, далёкими, почти мёртвыми. И в одной из них, в самой яркой, в самой холодной, ему показалось, что он увидел отражение. Не своё — чужое. Тень. Длинную, тонкую, с неестественными пропорциями. Она стояла за его спиной, и её рука лежала на его плече. Не давила — держала. Как хозяин держит своё.

«Наблюдатель, — подумал он, и мысль эта была холодной, как лёд, как вода, как пустота. — Ты смотришь. Ты ждёшь. Ты помнишь. Зачем? Почему ты не оставишь меня? Почему ты не дашь мне умереть? Почему ты не дашь мне исчезнуть?»

Тень не ответила. Только рука на плече стала тяжелее. Только пустота внутри стала глубже. Только песня пыли стала громче.

Он закрыл глаза. Увидел темноту — не ту, абсолютную, всепоглощающую, которая ждала его в конце, а ту, внутреннюю, которая была его личной, никем не тронутой пустотой. Она не пульсировала — она дышала. В такт его дыханию. В такт его сердцу. В такт той песне, которую пела пыль.

«Я взял их, — подумал он, и мысль эта была холодной, как лёд, как вода, как пустота. — Я взял триста человек. Я взял их судьбы. Я взял их смерти. Я обещал им цель. Я обещал им надежду. Я обещал им то, чего не могу дать. Я лгал. И они знают это. И всё равно идут. Потому что у них нет выбора. Как у меня. Как у всех. И Корвус знает это. И он боится. Не меня — себя. Своего отражения. Своей пустоты. Он знает, что мы — одно. И если я дойду — он исчезнет. Рассыплется в пыль. Станет пылью. И будет петь вместе с ней. Вечно. Без надежды на возвращение».

Он уснул под утро — тяжело, беспокойно, с открытыми глазами, которые смотрели в пустоту и не видели ничего. Только тень. Только руку на плече. Только песню пыли. И тишину. Которая ждала. Которая всегда ждала. У которой было время. Вечность.

---

XI

А в «Чёрном Пике», за толстыми стенами, которые не брала ни вода, ни время, ни скверна, Лорд Корвус сидел в своём кресле и смотрел на карту. Она была старой, потрёпанной, с выцветшими чернилами и потёртыми краями. На ней были отмечены все Домены, которые он завоевал и потерял за сорок лет власти. Все крепости, которые он сжёг и которые сожгли у него. Все тропы, по которым ходили его разведчики и разведчики врага. Карта была его жизнью. Его памятью. Его надеждой. И она умирала вместе с ним.

Он провёл пальцем по линии, которая вела к Домену Гранитных Клыков. Провёл и остановился. Палец дрожал. Не от старости — от того, что он чувствовал. Страх. Ту самую, которую похоронил вместе с сыновьями, вместе с женой, вместе со своей молодостью. Она вернулась. Слабая, хрупкая, почти невидимая. Но она была.

— Пустой, — прошептал он, и голос его был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как клятва. — Пустой идёт. Я чувствую. Он знает. Он видел. Он вернётся. Или не вернётся — но попытается. Я должен остановить его. Или не остановить — но попытаться. Потому что если он дойдёт — я исчезну. Рассыплюсь в пыль. Стану пылью. И буду петь вместе с ней. Вечно. Без надежды на возвращение.

Он подозвал писца. Приказал написать ещё один указ. Увеличить награду. Отправить гонцов во все Домены. Найти охотников. Купить убийц. Подкупить союзников. Уничтожить врага. Любой ценой. Или умереть, пытаясь.

Писец записывал, и его рука дрожала. Он знал, что подписывает смертные приговоры. Не только Пустому — себе. Потому что Лорд Корвус не прощал ошибок. Даже тем, кто их не совершал.

Корвус смотрел на карту, и в его глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками — не было страха. Был холод. Холод человека, который выбрал власть вместо памяти. Который продал пустоту. Который стал призраком. И теперь боялся, что другой призрак придёт и займёт его место.

— Я не сдамся, — прошептал он, и голос его был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как клятва. — Я не сдамся, Пустой. Я не дам тебе пройти. Я не дам тебе сказать правду. Я не дам тебе спасти их. Я убью тебя. Или умру сам. Третьего не дано.

Он сжал подлокотник кресла, и пальцы его — длинные, тонкие, с идеально чистыми ногтями — впились в дерево так, что щепки полетели в стороны.