Светлана Дроздова – Легенда о Зеркальном Королевстве. Книга 6 (страница 14)

— Я готов, — ответил Эйнар, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Я готов смотреть. Я готов помнить. Я готов прощать. Потому что если я не буду готов — я стану таким же, как они. Злым. Жадным. Трусливым. А я не хочу быть трусом. Я хочу идти. Даже если за мной охотятся. Даже если меня предают. Даже если я умру. Я иду. Не для того, чтобы выжить — для того, чтобы не сдаться.

IV

Альрик молчал. Сидел у входа в шатёр, сжимая контейнер со Стеклом, и его лицо было бледным, почти белым, и под кожей пульсировали голубые жилки, как трещины на старом льду. Он не смотрел на Эйнара. Не смотрел на Ирис. Не смотрел на Лис. Он смотрел на контейнер, на свинцовую крышку, на бронзовые застёжки, и слушал. Слушал пульсацию артефакта, которая становилась всё громче, всё настойчивее, всё отчаяннее. Трещина росла. Он знал это. Чувствовал. Но не говорил никому. Не потому, что боялся — потому, что знал: правда не спасёт. Правда только убьёт надежду. А без надежды они не выживут.

— Альрик, — сказала Ирис, и голос её был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как удар. — Что ты думаешь? Стекло выдержит? Если нас атакуют? Если придётся использовать его в бою?

Альрик поднял голову. Его глаза — светлые, почти бесцветные, с точечными зрачками — смотрели на неё с той пугающей пустотой, которая бывает только у людей, которые видели слишком много смертей, чтобы удивляться, и слишком много лжи, чтобы верить.

— Не знаю, — ответил он, и голос его был сухим, шуршащим, как осенние листья. — Трещина растёт. С каждым часом. С каждым шагом. С каждым ударом сердца. Если мы будем использовать Стекло в бою — оно рассыплется через два-три сражения. Если не будем — рассыплется через неделю. Или через месяц. Я не знаю. Я только хранитель. Не пророк. Я не вижу будущего. Я вижу только трещины. И они растут.

Он замолчал. Ирис молчала. Эйнар молчал. Только ветер шумел в брезенте, и где-то далеко, на краю лагеря, перекликались часовые. И пыль пела — тихо, далёко, почти не слышно. Пыль пела о том, кто нёс Стекло. О том, кто не сдался. О том, кто помнил. Даже когда память хотела умереть. Даже когда пустота звала. Даже когда надежда была так близко — рукой подать.

---

Часть третья. Призрак без лица

V

Ворн рассказывал о Корвусе нехотя, как рассказывают о болезни, которую не могут вылечить, но о которой не могут молчать. Его голос был низким, рокочущим, но в нём появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на страх. Не перед Корвусом — перед тем, что он знал. Перед тем, что видел. Перед тем, что не мог объяснить.

— Я видел его один раз, — сказал Ворн, и его пальцы — толстые, кривые, с чёрной каймой под ногтями — сжали край стола так, что костяшки побелели. — Десять лет назад. В «Чёрном Пике». Я был капитаном стражи, меня вызвали на совет. Я вошёл в зал, а он сидел на троне. Лица я не видел — капюшон, тени, магия или просто игра света. Но глаза я запомнил. Они были пустыми. Не серыми, не голубыми, не чёрными — пустыми. Как у тебя, Пустой. Такие же. Без отражения. Без страха. Без надежды. Я смотрел в них и чувствовал, что смотрю в могилу. В свою могилу.

— Ты хочешь сказать, что он тоже Пустой? — спросила Ирис, и в её голосе появились новые нотки — не страх, не усталость, а что-то другое, похожее на тихий, почти молитвенный вопрос.

— Я хочу сказать, что он — не человек, — ответил Ворн, и его голос стал тише, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как удар. — Или перестал им быть. Легенды говорят, что он заключил сделку с чем-то древним. С чем-то, что живёт в пустоте. С чем-то, что дало ему власть над Доменами. Но власть — это не дар. Это плата. И он платит. Каждый день. Каждый час. Каждую минуту. Своей памятью. Своим временем. Своим именем. Как ты, Пустой. Только он не знает, зачем платит. Или знает, но не может остановиться.

Эйнар слушал, и в затылке пульсировало — не видение, предчувствие. Тяжёлое, липкое, как смола. Он знал этого Корвуса. Знал, не видя. Знал, как знают врага, с которым ещё не встретились, но который уже стоит у тебя за спиной. Знал, потому что Корвус был его отражением. Тем, кем он мог бы стать, если бы выбрал власть вместо памяти. Если бы продал пустоту вместо того, чтобы нести её.

— Он боится, — сказал Эйнар, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Он боится не меня — себя. Своего отражения. Своей пустоты. Он знает, что Распад идёт. Знает, что стены не спасут. Знает, что власть — это иллюзия. Но он не может остановиться. Потому что если он остановится — он умрёт. Исчезнет. Станет пылью. Он предпочитает убивать. Предавать. Разжигать войны. Лишь бы не смотреть в глаза правде. А правда проста: он — не Хранитель. Он — жертва. Как я. Как мы. Только он не знает этого. Или знает, но не хочет признавать.

VI

Сигни слушала, и её лицо было бледным, почти белым, и под кожей пульсировали голубые жилки, как трещины на старом льду. Она не верила ни в Корвуса, ни в Эйнара, ни в Распад. Она верила только в то, что видела своими глазами. А видела она, как Эйнар смотрел в пустоту и возвращался. Как Стекло пульсировало в руках Альрика. Как трещина росла с каждым днём. Как люди умирали, потому что верили. И как они продолжали идти, потому что не верили ни во что другое.

— Ты говоришь о Корвусе, — сказала она, и голос её был ровным, спокойным, но в этом спокойствии чувствовалась усталость — глухая, беспросветная, как у человека, который слишком долго сражался и не знал, когда это кончится. — Но ты не сказал главного. Как с ним бороться? Как остановить его? Он не выйдет на поле боя. Не подставит голову под меч. Он будет прятаться за стенами, за наёмниками, за магией. Он будет посылать убийц, пока мы не устанем. Пока не сдадимся. Пока не умрём. Как ты собираешься победить того, кто не воюет?

— Я не собираюсь его побеждать, — ответил Эйнар, и в его голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на ледяную, звенящую пустоту. — Я собираюсь дойти до «Чёрного Пика». Я собираюсь встать перед его воротами. Я собираюсь сказать ему правду. Ту правду, которую он боится услышать. И тогда он сам выйдет. Или не выйдет — но его люди увидят. Увидят, что он — не бог. Не Хранитель. Не наместник. А трус, который боится правды. И они отвернутся от него. Как отворачиваются от всех, кто врёт. Потому что правда — это единственное, что остаётся, когда всё остальное исчезает.

VII

Ночью, когда шатёр опустел, а люди разошлись по своим местам — кто в дозор, кто в палатки, кто к кострам, — Эйнар остался один. Ирис сидела рядом, положив голову ему на плечо, и её дыхание было ровным, спокойным, почти механическим. Но она не спала. Не могла. Слишком много мыслей, слишком много страха, слишком много вопросов, на которые не было ответов.

— Эйнар, — сказала она, и голос её был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как удар. — Ты знаешь, кто такой Корвус? Не из рассказов Ворна — из пустоты. Ты видел его там? В центре бури? Среди корней Распада?

Эйнар молчал. Долго. Так долго, что Ирис начала считать удары своего сердца — раз, два, три, четыре, пять. Потом он медленно кивнул — так кивают, когда слышат правду, которую знали, но боялись признать.

— Я видел его тень, — сказал он, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Не его — тень. Она стояла за спиной Наблюдателя. Длинная, тонкая, с неестественными пропорциями. Она не двигалась — она ждала. Ждала, когда я подойду ближе. Когда коснусь Стекла. Когда стану таким же, как он. Пустым, который продал пустоту. Я не стал. Я ушёл. Но тень запомнила меня. И теперь она здесь. В указе Корвуса. В награде за мою голову. В каждом шаге, который мы делаем на северо-запад.

— Тень? — переспросила Ирис, и в её голосе появились новые нотки — не страх, не усталость, а что-то другое, похожее на усталую, горькую обиду. — Ты хочешь сказать, что Корвус — не человек? Что он — тень Наблюдателя?

— Я хочу сказать, что он — призрак, — ответил Эйнар, и в его голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на ледяную, звенящую пустоту. — Призрак, который не знает, что он мёртв. Он думает, что он правит. А на самом деле — им правят. Наблюдатель. Пустота. Распад. Он — не причина. Он — следствие. Как я. Как трещина в Стекле. Как песня пыли. Только он не знает этого. Или знает, но не может изменить. Потому что если он изменится — он исчезнет. А он не хочет исчезать. Он хочет жить. Даже если жить — значит убивать. Предавать. Разжигать войны. Он выбрал жизнь. Я выбрал память. Каждый выбирает своё.

---

Часть четвёртая. Приговорённые

VIII

Утром отряд двинулся в путь. Небо было серым, низким, с рваными облаками, которые плыли медленно и важно, словно у них было много времени. Ветер дул с севера, холодный, колючий, пахнущий снегом и мёрзлой землёй. Люди молчали. Даже Лис не перебрасывалась короткими фразами с разведчиками. Даже Альрик не бормотал свои древние молитвы. Только шаги, скрип колёс, редкий кашель. И тишина. Та самая, которая была плотнее любой ночи, тяжелее любого камня.