Светлана Дроздова – Легенда о Зеркальном Королевстве. Книга 6 (страница 18)

Эйнар вышел на мост.

Он шёл медленно, опираясь на посох, и каждый шаг давался с трудом, как будто шёл не по камню — по жидкой грязи, которая засасывала, тянула вниз, не отпускала. Его ноги дрожали — мелко, нервно, в такт сердцу, которое колотилось где-то в горле. Но он шёл. Он шёл. Это было главным.

Наёмники на другой стороне не двигались. Стояли неподвижно, как статуи, как изваяния, как память. Их чёрные доспехи блестели в свете тусклого, полуденного солнца, как зеркало, как лёд, как пустота. Сквозь узкие прорези шлемов Эйнар видел глаза — светлые, почти бесцветные, с точечными зрачками. Такие же, как у него. Такие же пустые. Такие же мёртвые.

— Пустите нас, — сказал он, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Мы не враги вам. Мы идём к Корвусу. Мы хотим говорить с ним. Мы не хотим крови. Ни вашей — ни своей.

Наёмники не ответили. Только сжали оружие крепче. Только сделали шаг вперёд — один, второй, третий. Их шаги были тяжёлыми, мерными, почти механическими. Как у кукол, которых дёргают за нитки. Как у теней, которые не знают, что они — тени.

— Они не слышат, — сказала Ирис, стоявшая на берегу. — Или слышат, но не понимают. Или понимают, но не могут ответить. Они — не люди, Эйнар. Они — пустота. И говорить с ними бесполезно.

— Тогда я буду не говорить, — ответил Эйнар, и он закрыл глаза. Не от страха — от того, что нужно было смотреть. Смотреть внутрь. В пустоту. В ту самую, которая жила в нём с рождения. Которая ждала. Которая требовала.

Он провалился в себя. Не глубоко — так, чтобы коснуться поверхности, не падая на дно. Он искал нить. Ту самую, тонкую, серебристую, пульсирующую, которая вела от этих теней к их смерти. Не к будущему — к неизбежности. Не к выбору — к концу.

Нить была чёрной. Не серебристой, как у живых. Чёрной, как обсидиан, как вода в колодце мёртвой деревни, как пустота, которая ждала его в конце. Она пульсировала слабо, едва заметно, как пульсирует умирающий уголь, когда ветер стихает, и пламя не знает, гореть дальше или уступить тьме.

Эйнар коснулся нити — не пальцами, той частью себя, которая была пустотой. Она отозвалась болью. Не физической — метафизической. Болью человека, который умирал. Болью его матери, которая не знала, что сын уже не вернётся. Болью его отца, который проклинал войну, но не мог остановиться. Болью его имени, которое стиралось, исчезало, становилось пылью.

Он открыл глаза.

— Они умрут, — сказал он, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Не от меча — от времени. Не от раны — от пустоты. Они уже мертвы. Просто ещё не знают этого. Или знают, но не могут изменить. Как я. Как мы. Как все.

VIII

Первая волна наёмников бросилась вперёд, и Эйнар понял: ждать больше нельзя.

Он не думал. Не сомневался. Не боялся. Он просто сделал шаг назад — не от страха, от того, что ему нужно было пространство. Пространство для Стекла. Пространство для пустоты. Пространство для платы, которую он собирался заплатить.

— Альрик! — крикнул он, и голос его прорвал тишину, как меч прорывает кожу. — Открой контейнер! Стекло нужно мне! Сейчас!

Альрик не колебался. Его пальцы — тонкие, бледные, с суставами, которые выпирали, как камни из высохшей земли — расстегнули застёжки. Одну. Вторую. Третью. Четвёртую. Контейнер открылся.

Свет, который хлынул наружу, был не тем, тёплым, золотым, живым, который согревает в холодную ночь. Другим. Холодным. Пульсирующим. Светом, который не освещал — проникал. Проникал сквозь кожу, сквозь мышцы, сквозь кости, в самую глубину, где жил страх, где пульсировала пустота, где не было ни слов, ни образов, ни времени.

Эйнар протянул руку — правую, здоровую, не перевязанную — и коснулся Стекла.

В этот же миг мир изменился.

Не постепенно, как меняется день, когда солнце уходит за горизонт и тени становятся длиннее, а тишина — глубже. И не внезапно, как обрывается струна на старых гуслях, когда пальцы музыканта застывают в последнем аккорде, а эхо ещё дрожит в воздухе, но уже неживое, не тёплое, не настоящее. Мир изменился так, как меняется лицо умирающего, когда боль уходит и остаётся только тишина. Он стал прозрачным. Или не прозрачным — пустым. Или не пустым — ожидающим. Эйнар видел всё. Каждый камень, каждую трещину, каждую тень. И он видел нити. Тысячи, десятки тысяч, миллионы тончайших, серебристых нитей, которые переплетались, расходились, сходились в узлы, обрывались, начинаясь заново. Нити были живыми. Они пульсировали — в такт его дыханию, в такт его сердцу, в такт той пустоте, которая жила внутри него.

Он нашёл нить, которая вела к стене. К той самой, чёрной, маслянистой, на которой стояли наёмники. Она была не серебристой, как у живых — серой, тяжёлой, почти мёртвой. Она пульсировала не в такт его сердцу — в такт чему-то другому, что было старше времени. Чему-то, что помнило то, что забыли боги. Чему-то, что ждало своего часа.

Эйнар коснулся нити — и потянул.

Он не знал, как это делается. Не учился. Не практиковался. Просто сделал, как делал тогда, в зале Хранителя, когда сдвигал балку. Как делал, когда смотрел в глаза Наблюдателя и не отводил взгляд. Как делал, когда выбирал боль вместо покоя, память вместо счастья, имя вместо забвения. Он потянул, и нить поддалась.

IX

В реальном мире, в ущелье «Горло Каменного Зверя», стена дрогнула.

Не рухнула — дрогнула, как дрожит старая, рассыпающаяся кость, когда её сдавливают слишком сильно. Из трещин посыпалась пыль — серая, маслянистая, мёртвая. Она падала медленно, тяжело, неотвратимо, как падает время, когда его никто не считает, как падает память, когда её некому помнить, как падает надежда, когда не на что надеяться.

Наёмники на стене замерли. Они не знали, что происходит. Не знали, почему камень под их ногами начал вибрировать. Не знали, почему воздух стал плотным, почти осязаемым, как вода на глубине. Они смотрели друг на друга, и в их глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками — впервые за долгое время появился страх. Не тот, животный, который заставляет бежать, — другой. Экзистенциальный. Страх перед тем, что ты — не ты. Что ты — ошибка. Что ты — исключение. Что ты — то, чего не должно было быть.

Эйнар потянул сильнее.

Кровь пошла из носа — тёмная, густая, почти чёрная — и капала на каменный пол, отражаясь в свете Стекла, множась, распадаясь, собираясь заново. Он не чувствовал боли. Только пустоту. Только усталость. Только память о том, что он делал. И о том, что он терял.

— Эйнар! — крикнула Ирис, и голос её прорвал тишину, как меч прорывает кожу. — Эйнар, остановись! Ты убьёшь себя! Ты не выдержишь! Стекло… оно… оно забирает тебя!

— Я знаю, — ответил он, и голос его был хриплым, чужим, но он был. Он мог говорить. Это было главным. — Но если я остановлюсь — мы умрём. Все. И я умру вместе с вами. Не физически — метафизически. Моё имя исчезнет. Моя память исчезнет. Моя пустота исчезнет. Останется только песня. А я не хочу быть песней. Я хочу быть собой. Даже если «собой» — это ошибка, прореха, дыра. Это — моё. И я не отдам.

Он потянул в последний раз.

Стена не выдержала.

Огромный, чёрный, маслянистый блок — весом в несколько тонн — откололся от скалы и рухнул вниз, сметая всё на своём пути. Он упал не на отряд — на наёмников, которые стояли на выступе. Крик, пыль, паника. Тела, которые летели вниз, в расщелину, в пустоту. Кровь, которая брызгала на камни, отражаясь в свете Стекла, множась, распадаясь, собираясь заново. И тишина. Та самая, которая была плотнее любой ночи, тяжелее любого камня.

Эйнар убрал руку от Стекла.

Мир вернулся. Не постепенно — рывком. Как возвращается сознание после глубокого обморока, когда не понимаешь, где ты, кто ты, зачем ты здесь. Он стоял на мосту, опираясь на посох, и его лицо было мокрым от пота, несмотря на холод. Из носа всё ещё текла кровь — тёмная, густая, почти чёрная — и капала на каменный пол, отражаясь в свете умирающего солнца, множась, распадаясь, собираясь заново. Пальцы дрожали. В затылке пульсировало — не видение, память о видении. Тяжёлая, липкая, как смола.

Альрик закрыл контейнер. Застегнул застёжки — одну, вторую, третью, четвёртую. Стекло спряталось в свою свинцовую, кожаную, промасленную темницу. Свет погас. Трещина осталась внутри. Правда осталась внутри. Как память. Как имя. Как пустота.

X

— Они отступают! — крикнула Лис, и её единственный глаз сверкал, как уголь, как лезвие, как надежда. — Смотрите! Они бегут! Они…

— Не бегут, — сказал Рагнар, и его голос был низким, рокочущим, но в нём появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на усталую, горькую усмешку. — Они исчезают. Как тени. Как дым. Как память. Стекло раздавило их. Не тела — суть. Они больше не люди. Они — пыль. Песня. Пустота.

Эйнар смотрел на то, что осталось от наёмников. Не тела — тени. Чёрные, маслянистые, пульсирующие. Они лежали на камнях, и из них сочилась пыль — серая, маслянистая, мёртвая. Она не пела. Она молчала. Как будто песня, которая звучала в «звенящий час», наконец устала и уснула. Или не уснула — затаилась. Или не затаилась — просто ждала, когда снова понадобится.

— Мы должны идти, — сказал Эйнар, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Пока они не пришли в себя. Пока Корвус не прислал подкрепление. Пока мы ещё живы.