Светлана Дроздова – Легенда о Зеркальном Королевстве. Книга 6 (страница 19)
Он повернулся и пошёл по мосту. На другую сторону. К выходу из ущелья. К свободе. К смерти. К пустоте.
Отряд двинулся за ним.
---
Часть четвёртая. Сломанный щит
XI
Выход из ущелья открылся им через час. Солнце клонилось к закату, тени становились длиннее, и холод пробирался под одежду, под кожу, в кости. Люди молчали. Даже Лис не перебрасывалась короткими фразами с разведчиками. Даже Альрик не бормотал свои древние молитвы. Только шаги, скрип колёс, редкий кашель. И тишина. Та самая, которая была плотнее любой ночи, тяжелее любого камня.
Эйнар шёл первым. Его ноги дрожали — мелко, нервно, в такт сердцу, которое колотилось где-то в горле. Но он шёл. Он шёл. Это было главным. Ирис шла рядом, и её плечо касалось его плеча, и в этом прикосновении, в этом молчании, в этом ожидании, было что-то, от чего Эйнару становилось тепло. Не телом — тем местом, где раньше была пустота. Где теперь была память.
— Ты использовал его, — сказала она, и голос её был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как удар. — Ты использовал Стекло в бою. Ты сделал то, что обещал не делать. Ты…
— Я спас нас, — перебил он, и в его голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на ледяную, звенящую пустоту. — Я спас тебя. Я спас Альрика. Я спас «Серых Волков». Я спас всех, кто шёл за мной. Это не подарок — это необходимость. Если бы я не использовал Стекло, мы бы умерли. Все. И Стекло умерло бы вместе с нами. Или не умерло — досталось Корвусу. Или не досталось — разбилось. Какая разница?
— Ты заплатил, — сказала Ирис, и в её голосе появились новые нотки — не страх, не усталость, а что-то другое, похожее на усталую, горькую обиду. — Я вижу. Твои волосы… их стало больше. Белых. Седых. Мёртвых. Ты заплатил за этот обвал. Ты заплатил своей памятью. Своим временем. Своим именем. Сколько у тебя осталось, Эйнар? Сколько ещё платёжек ты выдержишь? Одну? Две? Ни одной?
Он не ответил. Не мог. Не хотел. Правда была тяжелее любого клинка, тяжелее любой лжи, тяжелее любой пустоты. Но он не мог сказать её. Не потому, что боялся — потому, что знал: если он скажет, она не выдержит. А если она не выдержит — он останется один. А один в Пустоте — это смерть. Или исчезновение. Или то и другое вместе.
XII
Лагерь разбили на краю плато, откуда открывался вид на ущелье, которое они только что прошли. Эйнар сидел у костра, глядя на угли, и слушал песню пыли, которую никто, кроме него, не мог слышать. Ирис сидела рядом, положив голову ему на плечо, и её дыхание было ровным, спокойным, почти механическим. Она спала — или притворялась, что спит. Альрик спал у контейнера, его руки — тонкие, бледные, с суставами, которые выпирали, как камни из высохшей земли — лежали на свинцовой крышке. Лис стояла на страже. «Серые Волки» отдыхали — кто в палатках, кто прямо на земле, подстелив под себя плащи и сёдла.
Эйнар смотрел на звёзды. Они были чужими, далёкими, почти мёртвыми. И в одной из них, в самой яркой, в самой холодной, ему показалось, что он увидел отражение. Не своё — чужое. Тень. Длинную, тонкую, с неестественными пропорциями. Она стояла за его спиной, и её рука лежала на его плече. Не давила — держала. Как хозяин держит своё.
— Наблюдатель, — прошептал он, и имя это прозвучало не как вопрос — как утверждение. — Ты здесь. Ты всегда здесь. Ты смотришь. Ты ждёшь. Ты помнишь. Зачем? Почему ты не оставишь меня? Почему ты не дашь мне умереть? Почему ты не дашь мне исчезнуть?
Тень не ответила. Только рука на плече стала тяжелее. Только пустота внутри стала глубже. Только песня пыли стала громче.
Он закрыл глаза. Увидел темноту — не ту, абсолютную, всепоглощающую, которая ждала его в конце, а ту, внутреннюю, которая была его личной, никем не тронутой пустотой. Она не пульсировала — она дышала. В такт его дыханию. В такт его сердцу. В такт той песне, которую пела пыль.
— Я использовал Стекло, — подумал он, и мысль эта была холодной, как лёд, как вода, как пустота. — Я использовал его как оружие. Я убивал им. Не людей — тени. Не тела — суть. Не память — пустоту. Я заплатил. Своей памятью. Своим временем. Своим именем. Но я спас их. Я спас тех, кто идёт за мной. Я спас тех, кто верит в меня. Я спас тех, кто не сдаётся. Это дорогого стоит. Или ничего не стоит. Какая разница? Я сделал это. Я не сдался. Этого достаточно.
Он уснул под утро — тяжело, беспокойно, с открытыми глазами, которые смотрели в пустоту и не видели ничего. Только тень. Только руку на плече. Только песню пыли. И тишину. Которая ждала. Которая всегда ждала. У которой было время. Вечность.
---
Часть пятая. Новое знание
XIII
Утром, когда солнце поднялось над горами, разогнав утренний туман, Эйнар созвал командиров. Ворн, Рагнар, Лис, Ирис. Альрик остался у контейнера — он не отходил от Стекла ни на шаг. Сигни не пригласили — она не обиделась. Она была тенью. А тени не приглашают на советы.
— Мы выиграли битву, — сказал Эйнар, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Но мы проиграли информацию. Корвус знает, что у нас есть Стекло. Знает, что мы можем использовать его в бою. Знает, что мы опасны. Он удвоит награду. Утроит. Пришлёт больше убийц. Больше теней. Больше пустоты.
— Он боится, — сказал Рагнар, и его голос был низким, рокочущим, но в нём появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на усталую, горькую усмешку. — Он боится не тебя — Стекла. Не Стекла — правды. Не правды — пустоты. Он знает, что ты — его отражение. Его тень. Его смерть. И он будет пытаться убить тебя, пока не умрёт сам. Или пока не умрёшь ты.
— Тогда мы должны дойти до него раньше, чем он убьёт нас, — сказал Эйнар, и в его голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на ледяную, звенящую уверенность. — Мы ускоряемся. Не останавливаемся. Не спим. Не едим. Только идём. Пока есть силы. Пока есть память. Пока есть имя.
— Ты убьёшь нас, — сказал Ворн, и в его голосе появились новые нотки — не страх, не усталость, а что-то другое, похожее на усталую, горькую обиду. — Люди падают от усталости. Лошади хромают. Припасы тают. Если мы ускоримся — мы потеряем половину отряда за неделю. Не в бою — в переходе. Не от врага — от собственной глупости.
— Тогда мы потеряем половину, — сказал Эйнар, и в его голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на ледяную, звенящую уверенность. — Но остальные дойдут. А если мы не ускоримся — нас перехватят. Убьют. Разграбят. Продадут. Я выбираю потери в пути. Это честнее, чем смерть от рук наёмников.
Он замолчал. Тишина стала плотной, как смола. Командиры переглядывались, но никто не говорил. Только ветер шумел в скалах, и где-то далеко, на краю лагеря, перекликались часовые. И пыль пела — тихо, далёко, почти не слышно. Пыль пела о том, кто использовал Стекло. О том, кто не сдался. О том, кто помнил. Даже когда память хотела умереть. Даже когда пустота звала. Даже когда надежда была так близко — рукой подать.
XIV
Отряд двинулся в путь через час. Небо было серым, низким, с рваными облаками, которые плыли медленно и важно, словно у них было много времени. Ветер дул с севера, холодный, колючий, пахнущий снегом и мёрзлой землёй. Люди молчали. Даже Лис не перебрасывалась короткими фразами с разведчиками. Даже Альрик не бормотал свои древние молитвы. Только шаги, скрип колёс, редкий кашель. И тишина. Та самая, которая была плотнее любой ночи, тяжелее любого камня.
Эйнар шёл первым. Его ноги дрожали — мелко, нервно, в такт сердцу, которое колотилось где-то в горле. Но он шёл. Он шёл. Это было главным. Ирис шла рядом, и её плечо касалось его плеча, и в этом прикосновении, в этом молчании, в этом ожидании, было что-то, от чего Эйнару становилось тепло. Не телом — тем местом, где раньше была пустота. Где теперь была память. Память о том, что он не один. Что его держат. Что его помнят. Что его любят.
— Ты знаешь, что Корвус не остановится? — спросила Ирис, и голос её был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как удар.
— Знаю, — ответил Эйнар, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти.
— Ты знаешь, что он пришлёт ещё убийц? Ещё теней? Ещё пустоты?
— Знаю.
— И ты всё равно идёшь?
— Иду, — сказал он, и в его голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на ледяную, звенящую уверенность. — Потому что если я не пойду — они победят. Не Корвус — пустота. Не пустота — забвение. А я не хочу быть забытым. Я хочу, чтобы меня помнили. Не как героя — как человека, который не сдался. Это всё, что я могу оставить после себя. Не имя — память. Не жизнь — пример. Не победу — попытку.
Она сжала его руку — холодную, дрожащую, но живую — и не отпускала. Пальцы её — тонкие, бледные, с обломанными ногтями, с тёмными пятнами на коже — переплелись с его пальцами, и в этом переплетении, в этой тесноте, в этой боли, было что-то, от чего Эйнару стало тепло. Не телом — тем местом, где раньше было сердце. Где теперь была пустота. Но даже пустота может чувствовать тепло. Если это тепло — чужое. Если это тепло — память. Если это тепло — любовь.