Светлана Дроздова – Легенда о Зеркальном Королевстве. Книга 4 (страница 3)

Он махнул рукой одному из воинов, и тот побежал за новым кубком. Но Эйнар уже знал: второго раза не будет. Гарм не рискнёт отравить его снова. Не сегодня. Не на глазах у всех.

— Не надо, вождь, — сказал Эйнар, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Я не хочу пить. Вино сегодня горькое. Я чувствую. Может, вчерашнее было лучше? Или завтрашнее будет слаще? Неважно. Я не пью. Извини.

Он развернулся и пошёл к своему месту, не оглядываясь.

IX

Ирис смотрела на него, когда он сел рядом. Её лицо было бледным, почти прозрачным, но в глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками на белках — горел огонь. Тот самый, который не погас, не выцвел, не сломался.

— Он отравил вино, — сказала она, и это был не вопрос — утверждение.

— Да, — ответил Эйнар, и голос его был тихим, почти шёпотом, чтобы никто не слышал. — Я видел. В блюде. В отражении. Не своём — пустоты. Я видел, как он сыпал яд в кубок. Маленькую крупинку. Похожую на пепел.

— А если бы ты не увидел? — спросила она, и в её голосе появились новые нотки — не страх, не усталость, а что-то другое, похожее на ужас.

— Я бы выпил, — ответил он. — И умер. Или исчез. Или стал пылью. И пел бы вместе с ней. Вечно. Без надежды на возвращение.

Ирис взяла его за руку — холодную, дрожащую, но живую — и сжала её. Крепко. Надёжно. Как обещание.

— Не пей больше никогда, — сказала она. — Ничего. Ни воды, ни вина, ни настойки. Ничего, что он предлагает. Если он поднесёт тебе кубок снова — откажись. Даже если это будет война. Даже если это будет смерть. Я лучше буду сражаться с целым кланом, чем смотреть, как ты умираешь у меня на руках от яда.

Она замолчала. Эйнар молчал. Только пыль пела — тихо, далёко, почти не слышно.

---

Часть четвёртая: Молчаливая сделка

X

Гарм не подошёл к Эйнару снова. Он сидел на своём месте, сжимая костяную пясть, и его единственный глаз — светлый, почти бесцветный, с точечным зрачком — смотрел на огонь, на пыль, на пустоту. Он не пил. Не ел. Не говорил. Только смотрел. И ждал.

Воины его клана перешёптывались, бросали косые взгляды на Эйнара, на Гарма, на вино, которое всё ещё темнело на камне. Кто-то подошёл, присыпал пятно пеплом, чтобы запах исчез. Кто-то унёс кубок. Кто-то просто отвёл глаза.

Стражи сидели молча. Их лица — бледные, морщинистые, с глубокими складками вокруг глаз и ртов — были непроницаемы. Но в их глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками — было что-то, чего Эйнар не видел раньше. Не страх, не надежду, не усталость. Стыд. Они стыдились того, что их союзник — вождь Детей Бурь — пытался убить пустого. Или стыдились того, что не смогли защитить. Или того и другого вместе.

Рун и Брин сидели на своём камне, не касаясь друг друга. Их тени — длинная, чёрная, правильная, и короткая, бледная, почти невидимая — лежали на чёрном камне, пересекаясь в одной точке. Брин смотрела на Эйнара. Рун смотрел на Брин. И в его взгляде — светлом, почти бесцветном, с точечными зрачками — было что-то, чего Эйнар не видел раньше. Не ненависть, не злобу, не страх. Понимание. Он понял, что Гарм пытался убить пустого. И он понял, что это неправильно. Но он ничего не сказал. Потому что не мог. Потому что клятва.

XI

Когда пир кончился и гости разошлись, Эйнар остался сидеть у своего камня. Ирис — рядом, опираясь на посох. Её левая нога — та, что попала в капкан, — всё ещё болела, но она не жаловалась. Никогда не жаловалась.

К ним подошла Сайга.

Она шла медленно, опираясь на посох, и её лицо было бледным, почти прозрачным, но в глазах — мутных, почти белых — горел огонь. Тот самый, который не погас, не выцвел, не сломался.

— Ты знал, — сказала она, и это был не вопрос — утверждение. — Ты знал, что в кубке отрава. Ты знал, что Гарм хочет убить тебя. Ты знал, и ты не сказал ни слова. Почему?

— Потому что если бы я сказал, — ответил Эйнар, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти, — началась бы война. Воины Гарма не поверили бы мне. Или поверили, но встали бы на сторону вождя. Стражи не вмешались бы. Рун и Брин разорвали бы клятву. И всё, что мы построили, рухнуло бы. Я не хочу этого. Я хочу идти к Мельнице. Я хочу найти ответ. Даже если для этого придётся молчать о покушении.

Сайга смотрела на него долго, изучающе. В её глазах — мутных, почти белых — было что-то, чего он не видел раньше. Не страх, не надежду, не усталость. Уважение.

— Ты сильнее, чем я думала, пустой, — сказала она. — Или глупее. Или то и другое вместе. Ты готов умереть молча, только чтобы не разрушить хрупкий мир. Ты готов простить Гарму попытку убийства. Ты готов смотреть ему в глаза и не отводить взгляд. Это… это дорогого стоит.

Она замолчала, потом добавила тише, почти шёпотом:

— Но будь осторожен, пустой. Гарм не прощает. Он запомнит сегодняшний день. Он запомнит, что ты выжил. Он запомнит, что ты — сильнее. И он сделает всё, чтобы уничтожить тебя. Не сегодня — завтра. Или через неделю. Или через месяц. Но он сделает. Потому что он — вождь. Потому что он привык, что его боятся. Потому что он не может править, если кто-то не боится его.

Она развернулась и пошла в лагерь, не оглядываясь. Её тень — длинная, чёрная, правильная — упала на чёрный камень, пересеклась с тенью Эйнара, короткой, бледной, почти невидимой, и в этом пересечении, в этой черноте, было что-то, от чего Эйнару стало холодно.

XII

Поздно ночью, когда лагерь затих, а костры догорели, Эйнар сидел у своего камня и смотрел на обсидиановый осколок первозеркала — тот самый, который подобрал на поле битого стекла.

В его глубине больше не было точки. Только серая, маслянистая тьма. Такая же, как в Чёрном зеркале. Такая же, как в воде колодца мёртвой деревни. Такая же, как пустота, которая жила внутри него теперь, когда его отражение исчезло.

Он смотрел в эту тьму, и в затылке пульсировало — не видение, предчувствие. Тяжёлое, липкое, как смола.

Голос Магнуса пришёл из трещин в камне — тихий, далёкий, почти неслышный, но каждое слово врезалось в память, как нож врезается в кожу.

— Ты выжил, пустой, — сказал Патриарх, и в его голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на вопрос. — Ты выжил, потому что увидел свою смерть в отражении. Ты выжил, потому что твоя пустота показала тебе правду. Но ты не разоблачил Гарма. Почему?

— Потому что правда не всегда нужна, — ответил Эйнар, не открывая глаз. — Потому что иногда ложь сохраняет мир. Потому что если бы я сказал правду сегодня, завтра мы бы уже не говорили. Война. Смерть. Пыль. Я не хочу этого. Я хочу идти к Мельнице.

— Ты прав, — сказал Магнус, и в его голосе появились новые нотки — не уверенность, не надежда, а что-то другое, похожее на сожаление. — Правда не всегда нужна. Но ложь имеет свойство возвращаться. Сегодня ты промолчал. Завтра Гарм ударит снова. И тогда твоя ложь станет твоей смертью. Помни об этом, пустой. Помни, что каждый твой шаг — это чья-то боль. Каждое твоё молчание — это чья-то смерть.

Голос замолк. Эйнар открыл глаза. Небо было серым, пустым, без единого просвета. Камни пульсировали слабым, голубоватым светом, и в этом свете, в этой пульсации, было что-то, от чего ему захотелось закрыть глаза и никогда не открывать.

Но он не закрыл. Смотрел. Слушал. Ждал.

XIII

Ирис не спала. Она сидела рядом, положив голову ему на плечо, и её дыхание было ровным, глубоким — она не спала, просто отдыхала. Набиралась сил перед следующим днём.

— Ты не должен быть один, — сказала она, не открывая глаз. — Даже когда думаешь, что должен. Даже когда кажется, что никто не поймёт. Даже когда боль становится слишком сильной. Я здесь. Я рядом. Я не уйду.

— Я знаю, — ответил он, и в его голосе появились новые нотки — не страх, не усталость, а что-то другое, похожее на тихую, спокойную благодарность. — Я знаю, Ирис. Ты — моя тень. Пока ты рядом — я есть. Пока ты жива — я не исчез. Я не забуду. Я запомню. Даже когда всё остальное исчезнет.

Он сжал её руку — холодную, дрожащую, но живую — и закрыл глаза.

А в лагере, у костра, Гарм сидел один, сжимая костяную пясть, и его единственный глаз — светлый, почти бесцветный, с точечным зрачком — смотрел на огонь, на пыль, на пустоту.

Он не спал. Он думал.

— Ты выжил, пустой, — прошептал он, и голос его был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине он прозвучал как проклятие. — Ты выжил сегодня. Но завтра… завтра я придумаю другой способ. Не кубок — копьё. Не яд — сталь. Не тайно — открыто. Я не позволю тебе править моим кланом. Я не позволю тебе стать важнее меня. Я убью тебя, пустой. Или умру сам. Но я не отступлю.

Он поднялся, опираясь на костяную пясть, и пошёл в свой шатёр, волоча её по камню, оставляя на чёрной поверхности глубокие, чёрные царапины.

---

Часть пятая: Тишина перед бурей

XIV

Эйнар проснулся через час от того, что тишина стала другой.

Не пустой, не ожидающей, а той, которая бывает перед рассветом, когда даже ветер спит, а звери затаились в норах, пережидая темноту. Он открыл глаза и увидел, что небо на востоке начало светлеть — бледной, болезненной желтизной, которая не предвещала солнца, а обещала тяжёлый день.

Он смотрел на это небо и не чувствовал страха. Только усталость. И надежду. И память о том, что они прошли через прах и пустоту, через осколки и чёрную воду, и не исчезли.