Светлана Дроздова – Легенда о Зеркальном Королевстве. Книга 4 (страница 4)

Ирис спала, её лицо было спокойным, почти беззащитным. Эйнар не стал будить её. Он поднялся, отряхнул колени, и пошёл к краю лагеря, туда, где стояли чёрные камни круга.

Магнус ждал его. Не внутри круга — снаружи, прислонившись к холодной, гладкой стене, и его зашитые веки — серебряная нить, грубые стежки, пульсирующий свет — были обращены к востоку, туда, где небо начинало светлеть.

— Ты пришёл, пустой, — сказал Магнус, и его губы не шевелились. Голос шёл не из горла — из пустоты. — Ты пришёл, потому что не можешь иначе. Потому что вчерашнее покушение не остановило тебя. Потому что ты готов умереть, но идти дальше.

— Я готов, — ответил Эйнар, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Но я не умру. Не сегодня. Не завтра. Не от яда Гарма. Я умру, когда дойду до Мельницы. Или не умру — исчезну. Или не исчезну — стану пылью. Но не раньше.

Магнус молчал. Долго. Так долго, что Эйнар начал считать удары своего сердца — раз, два, три, четыре, пять.

— Гарм ударит снова, — сказал Патриарх, и в его голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на предупреждение. — Не тайно — открыто. Он обвинит тебя в колдовстве. Он потребует изгнания. Он сделает всё, чтобы настроить против тебя всех — и своих, и моих. Будь готов, пустой. Завтра начнётся не битва — суд. А суд в Пустоте — это смерть. Или исчезновение. Или то и другое вместе.

— Я готов, — повторил Эйнар, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти.

Магнус кивнул — медленно, тяжело, как кивают, когда слышат то, что знали, но надеялись не услышать.

— Тогда иди, — сказал он. — И готовься. Завтра ты будешь не пророком — обвиняемым. А обвиняемые в Пустоте не живут долго. Или живут, но не помнят, кто они. Или помнят, но не хотят вспоминать. Неважно. Завтра всё решится.

Эйнар кивнул — коротко, резко, как отдают честь, — и пошёл обратно в лагерь, к Ирис, к своим спутникам, к тем, кто ждал его.

XV

Он не знал, что завтра Гарм пойдёт ва-банк. Не знал, что его публичное обвинение в колдовстве заставит даже союзников усомниться. Не знал, что Ирис посоветует ему уступить, а он откажется. Не знал, что выйдет к толпе один, без оружия, без защиты, без страха.

Он знал только одно: сегодня он пережил покушение. Сегодня он спас себя и мир, который строил. Сегодня он стал не просто пустым — он стал тем, кто видит смерть в отражениях и отворачивается.

И это знание было тяжелее любого клинка.

Но он нёс его. Как нёс свою пустоту. Как нёс память о тех, кто рассыпался. Как нёс надежду, которая, может быть, когда-нибудь станет настоящей.

А в лагере, у чёрного камня, Рун и Брин сидели спиной к спине. Они не спали. Они ждали рассвета. И в их ожидании, в их молчании, в их общей тени, было что-то, от чего Эйнару стало тепло.

Не любовь — принятие.

Не прощение — смирение.

Не надежда — готовность.

Они были готовы. К смерти. К исчезновению. К пустоте.

Потому что у них не было выбора.

Как у него.

Как у всех.

Ирис подошла к нему, взяла за руку. Они стояли на краю лагеря, глядя на восток, где небо светлело — бледной, болезненной желтизной, которая обещала тяжёлый день.

— Завтра мы идём к Мельнице, — сказала она, и в её голосе появились новые нотки — не страх, не усталость, а что-то другое, похожее на спокойную, холодную решимость.

— Завтра, — ответил он.

— Ты боишься?

— Да, — ответил он, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Но я иду.

— Я с тобой, — сказала она, и в её голосе появились новые нотки — не страх, не усталость, а что-то другое, похожее на клятву. — До конца. Что бы ни случилось.

Она сжала его руку — холодную, дрожащую, но живую, — и они стояли так до рассвета, слушая, как пыль поёт — тихо, далёко, почти не слышно.

А вдали, на юго-востоке, в серой, маслянистой дымке, чернели очертания Мельницы. Она ждала. Она всегда ждала.

Но она знала: они придут.

Не завтра — послезавтра.

Или через неделю.

Или через год.

Но придут.

Потому что пустой не остановится.

Потому что его тень стала короче, но его воля — длиннее.

Потому что он нёс на себе не только свою судьбу — судьбы тех, кто поверил ему.

И это бремя было тяжелее любого яда.

Но он нёс его.

КОНЕЦ ГЛАВЫ 46

ГЛАВА 47. В ЗАПАДНЕ

Часть первая: Утро после яда

I

Эйнар проснулся от того, что тишина стала другой.

Не той, вязкой и липкой, как застывшая смола, которая давила на него последние дни. И не той, пустой и ожидающей, которая предшествовала «звенящему часу». Новая. Острая. Словно кто-то невидимый натянул тетиву огромного лука и замер, целясь прямо в его сердце. Тишина, в которой каждый звук — шорох пепла под чьей-то ногой, скрип позвонков в остывающем костре, редкий, отрывистый кашель старейшины — казался неестественно громким, почти болезненным.

Он лежал на спине, глядя в серое, пустое небо Плато, и чувствовал, как чёрный, гладкий камень под спиной отдаёт холод, которого не было в воздухе. После вчерашнего покушения — если этим тихим, почти незаметным актом можно было назвать покушение — лагерь Детей Бурь и Стражей затих. Не успокоился — затаился. Как зверь перед прыжком. Как нож перед ударом. Как ложь перед тем, как стать правдой.

Он пошевелил пальцами левой руки — они гнулись легко, почти безболезненно. Шрам, который оставил нож Стража, стал тонким, серебристым, похожим на тот, что украшал левую щёку Ирис. Два шрама — две памяти, две встречи со смертью, которая не взяла их, потому что они были нужны друг другу. Или потому, что смерть в Пустоте слишком занята, чтобы забирать всех подряд. Или потому, что пустота внутри него отпугивала даже смерть.

Он сел, опираясь на здоровую руку. Отцовы сапоги привычно обхватили голени — старая, потрескавшаяся кожа скрипнула, но не подвела. Лук был на плече. Стрелы — в колчане. Нож — на поясе, в ножнах из берёсты. Всё было на месте. Он проверил каждую вещь, как делал каждое утро, — механически, почти не думая. Привычка, которая держала его в этом мире, не давала провалиться в пустоту, где нет ни времени, ни боли, ни надежды.

Ирис не спала. Она сидела в трёх шагах, прислонившись спиной к чёрному камню, и смотрела на восток, туда, где небо начинало светлеть бледной, болезненной желтизной. Её лицо было бледным, почти прозрачным, и в его глубине, под тонкой, потрескавшейся кожей, пульсировали голубые жилки, как трещины на старом льду. Под глазами залегли глубокие тени — она не спала всю ночь. Или спала, но сны не давали ей покоя. На левой щеке всё ещё виднелась тонкая, серебристая полоска — след от ножа, который почти затянулся, но оставил после себя странный, светящийся шрам.

— Ты не спал, — сказала она, не оборачиваясь. Голос её был ровным, спокойным, но в этом спокойствии чувствовалось напряжение — то самое, которое бывает у зверя, когда он чует опасность, но не знает, откуда она придёт.

— Не спал, — ответил он, поднимаясь и отряхивая колени. Пыль — серая, маслянистая, поющая — поднялась в воздух тонкими струйками, закружилась, запела тихо, почти неслышно. — Думал.

— О чём?

— О том, что Гарм не успокоится. Вчера он пытался убить меня тайно. Сегодня… сегодня он сделает это открыто. Я чувствую. Дар не показывает — тело знает. Кости знают. Та пустота, что внутри меня, — она сжимается, как перед броском.

Ирис повернулась к нему. В её глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками на белках — он увидел то, чего не видел раньше. Не страх, не надежду, не усталость. Согласие. Она знала. Она тоже чувствовала.

— Вчера ночью, когда ты спал, — сказала она, и голос её стал тише, почти шёпотом, — Гарм собрал своих старых воинов. Не всех — только тех, кто помнит его молодым. Тех, кто убивал вместе с ним. Тех, кто обязан ему жизнью. Он говорил с ними долго. Я не слышала слов — только голос. Тон. Он не просил — он требовал. Не уговаривал — приказывал.

— Что он им сказал?

— Не знаю. Но когда они вышли из его шатра, их лица были бледными. Даже у тех, кто не бледнел никогда. Даже у Хьялмара. Даже у Руна. Они смотрели на меня, и в их глазах было… не ненависть. Сомнение. Гарм заставил их сомневаться в тебе. Он не говорил, что ты враг — он говорил, что ты колдун. Что ты привёл сюда пепельных волков. Что ты привёл Стражей. Что ты хочешь не спасти — подчинить. Заменить его власть своей.

Эйнар молчал. Смотрел на восток, на бледную, болезненную желтизну, которая разливалась по горизонту, как чернила по мокрой бумаге, как масло по воде, как кровь по снегу. Внутри, под рёбрами, дар пульсировал — не видение, предчувствие. Тяжёлое, липкое, как смола.

— Он не ошибается, — сказал Эйнар, и голос его был ровным, спокойным, но в этой ровности, в этом спокойствии, была горечь. — Я действительно хочу заменить его власть. Не свою — другую. Власть правды. Власть памяти. Власть тех, кто смотрит в пустоту и не отводит глаз. Он чувствует это. И боится. А страх делает его опаснее.

— Не опаснее, чем ты, — сказала Ирис, и в её голосе появились новые нотки — не страх, не усталость, а что-то другое, похожее на спокойную, холодную уверенность. — Он боится потерять клан. Ты боишься потерять себя. Разница есть. И она в твою пользу.

II

Брин подошла к ним, когда свет из трещин в камне стал чуть ярче — наступило утро Плато, если это можно было назвать утром.