Светлана Дроздова – Легенда о Зеркальном Королевстве. Книга 4 (страница 5)

Она шла медленно, опираясь на обломок копья, и её доспех трещал при каждом шаге. Чёрный, маслянистый, покрытый трещинами, он пульсировал слабым, голубоватым светом, но не так, как вчера. Тише. Усталее. Как будто сама мысль о том, что сегодня может случиться что-то страшное, высосала из него последние силы. Из трещин сочилась пыль — серая, маслянистая, поющая, но не та, громкая песня, которую Эйнар слышал в «звенящий час», — другая. Тихая, почти неслышная, похожая на шёпот, на вздох, на прощание.

Рядом с ней, в двух шагах, шёл Рун. Его лицо было бледным, почти белым, и под кожей пульсировали голубые жилки, как трещины на старом льду. Топор висел на поясе, и его пальцы — толстые, кривые, с чёрной каймой под ногтями — сжимали древко так, что костяшки побелели. Он не смотрел на Брин. Смотрел на Эйнара. И в его взгляде — светлом, почти бесцветном, с точечным зрачком — не было ненависти. Был вопрос. «Почему ты? Почему она смотрит на тебя, а не на меня? Почему ты стал важнее, чем вождь? Почему ты не умер вчера?»

Брин остановилась в трёх шагах от Эйнара, перевела дыхание. Её грудь — под треснувшим, пульсирующим доспехом — вздымалась тяжело, с присвистом. Пыль из трещин сочилась быстрее, когда она дышала, и Эйнару показалось, что он слышит не только её дыхание — он слышит, как её тело рассыпается. Медленно, неотвратимо, как рассыпаются кости под тяжестью времени.

— Гарм зовёт на Совет, — сказала она, и голос её был слабым, едва слышным, как шёпот пыли. — Не на пир — на суд. Сегодня утром. У большого камня. Там, где вчера стояли столы. Он сказал, что будет говорить о тебе. О твоём даре. О твоей пустоте. О том, что ты — угроза для всех. И для Детей Бурь, и для Стражей. Он требует, чтобы ты предстал перед всеми.

— Требует? — переспросил Эйнар, и в затылке пульсировало — не видение, предчувствие. Тяжёлое, липкое, как смола.

— Требует, — повторила Брин, и в её глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками — мелькнуло что-то, чего он не видел раньше. Не страх, не надежду, не усталость. Предупреждение. — Он уже собрал своих воинов. И многих из Стражей. Магнус не мешает — он сказал, что это не его дело. Что кланы должны решать сами. Что он будет только смотреть.

— Смотреть? — спросила Ирис, и в её голосе появились новые нотки — не страх, не усталость, а что-то другое, похожее на холодную, расчётливую ярость. — Он будет смотреть, как Гарм убивает пустого? Он будет смотреть, как рушится всё, что мы построили? Он будет смотреть, как его собственные Стражи переходят на сторону вождя, потому что он не сказал им ни слова?

— Он слеп, — ответила Брин, и в её голосе появились новые нотки — не горечь, не усталость, а что-то другое, похожее на спокойную, холодную констатацию факта. — Но он видит больше, чем зрячие. Он видит, что если он вмешается сейчас — начнётся война. Не суд — резня. Не слова — кровь. Он не хочет крови. Он хочет, чтобы вы решили сами. Или не решили — но хотя бы попробовали. Я не знаю. Я не пророк. Я только Хранительница, которая слишком долго ждала и наконец дождалась своего конца.

Она замолчала, развернулась и пошла обратно в лагерь, не дожидаясь ответа. Рун — за ней, молча, как тень, как цепь, как приговор. Их тени — длинная, чёрная, правильная, и короткая, бледная, почти невидимая — лежали на чёрном камне, пересекаясь в одной точке. И в этом пересечении, в этой черноте, было что-то, от чего Эйнару стало холодно.

III

Ирис подошла к нему, взяла за руку. Её пальцы — тонкие, бледные, с обломанными ногтями — были холодными, но не обжигающими — просто холодными, как лёд, как вода, как пустота. Он не отстранился. Стоял, смотрел на восток, на бледную, болезненную желтизну, и чувствовал, как дар внутри пульсирует — ровно, спокойно, в такт его сердцу. Не видение — уверенность. Он знал, что должен сделать. Знал с того самого мгновения, как открыл глаза.

— Ты пойдёшь? — спросила Ирис. Это был не вопрос — утверждение.

— Пойду, — ответил он. — Не потому, что Гарм требует. Потому, что если я не пойду — они решат, что я струсил. Что я боюсь правды. Что я — не пророк, а трус. А трусов в Пустоте не слушают. Трусов убивают. Или изгоняют. Или забывают.

— Тогда я пойду с тобой, — сказала она, и в её голосе появились новые нотки — не страх, не усталость, а что-то другое, похожее на спокойную, холодную решимость.

— Нет, — ответил он, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Ты останешься здесь. Если меня убьют — ты должна идти дальше. К Стене. К Буре. К Двери. К Мельнице. К ответу. Ты должна рассказать им, что случилось. Ты должна закончить то, что мы начали.

— Я не пойду без тебя, — сказала она, и в её голосе появились новые нотки — не гнев, не ярость, а что-то другое, похожее на отчаяние. — Я — твоя тень. Пока я рядом — ты есть. Если я уйду — ты исчезнешь. Или не исчезнешь — станешь пылью. Или станешь пылью, но не будешь петь. Я не хочу, чтобы ты стал пылью. Я хочу, чтобы ты жил. Или хотя бы умер, зная, что я была рядом.

Она замолчала. Эйнар молчал. Только пыль пела — тихо, далёко, почти не слышно.

— Хорошо, — сказал он наконец, и голос его был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине он прозвучал как сдача. — Идём вместе. Но если начнётся бой — ты уйдёшь. Не будешь защищать меня. Не будешь умирать за меня. Просто — уйдёшь. Обещай.

Ирис смотрела на него долго, изучающе. В её глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками на белках — было что-то, чего он не видел раньше. Не страх, не надежду, не усталость. Протест. Она не хотела обещать. Она хотела сражаться. Умирать. Защищать. Но она знала: если она не пообещает сейчас — он не возьмёт её с собой.

— Обещаю, — сказала она, и слово это прозвучало странно, чужеродно в этом месте, где обещания были цепями, а цепи — смертью. — Но если ты умрёшь — я нарушу обещание. Я приду за тобой. Даже в пустоту. Даже в Мельницу. Даже к Наблюдателю. Я приду.

Она сжала его руку — холодную, дрожащую, но живую, — и они пошли к лагерю, к большому камню, к суду, к смерти или оправданию.

---

Часть вторая: Среди двух кланов

IV

Когда они подошли к большому камню, лагерь уже был на ногах.

Это был не тот камень, на котором пировали вчера, — другой. Большой, плоский, чёрный, отполированный до тусклого, маслянистого блеска тысячами ног, которые ступали по нему много лет. Или много веков. Или вечность. Камень лежал в центре естественного амфитеатра, образованного чёрными, гладкими скалами, которые уходили вверх, в серое, пустое небо, и вниз, в такую же серую, пустую землю. На этом камне не было ни пыли, ни пепла, ни памяти. Только пустота. И ожидание.

Воины Детей Бурь стояли слева от камня — в серых шкурах, с топорами и копьями, с лицами, которые были бледными, почти белыми в тусклом, голубоватом свете. Их было много — два десятка, не меньше. Все — отборные, проверенные в боях, те, кто не боялся ни медведя, ни человека, ни даже пустоты. Но сегодня в их глазах был страх. Тот самый, который они не могли показать, но который выдавали дрожащие пальцы и слишком частое дыхание. Они боялись не Эйнара. Они боялись того, что он скажет. Боялись, что правда, которую он принёс, окажется страшнее любой лжи.

Стражи стояли справа — в чёрных, потрескавшихся доспехах с белыми нашивками, опираясь на копья. Их было меньше — десяток, не больше. Их лица — бледные, морщинистые, с глубокими складками вокруг глаз и ртов — были непроницаемы. Но в их глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками — было что-то, чего Эйнар не видел раньше. Не страх, не надежду, не усталость. Стыд. Они стыдились того, что их союзник — вождь Детей Бурь — собирался судить пустого. Или стыдились того, что не могли защитить его. Или того и другого вместе.

Между ними, на самом большом камне, сидел Гарм.

Он был не в шкуре — в доспехе. Чёрном, маслянистом, из обсидиановых пластин, скреплённых той же чёрной, маслянистой смолой, что держала кости лагеря. Доспех был старым — Эйнар видел это по потрескавшимся краям, по потускневшей поверхности, по следам от ударов, которые не смогли смыть ни время, ни пыль. Но он всё ещё держался. Как сам Гарм. Как его власть. Как его страх.

Рядом с ним, на меньших камнях, сидели старейшины — семеро стариков и старух с морщинистыми лицами, с седыми, свалявшимися бородами, с глазами, которые смотрели на огонь (хотя огня не было) и не видели ничего. Или видели слишком много. Или видели то, что не хотели видеть.

Сайга сидела в стороне, на самом краю амфитеатра, прислонившись спиной к чёрной скале. Её лицо было спокойным, почти счастливым, и в этом спокойствии, в этом счастье, было что-то, от чего Эйнару стало не по себе. Она не смотрела на Гарма — смотрела на небо, серое, пустое, без единого просвета, и в её мутных, почти белых глазах отражалась пустота. На шее висел осколок первозеркала — тот самый, который она дала Ирис крошку, — и он пульсировал в такт её дыханию, в такт её сердцу, в такт песне пыли, которая всё ещё звучала где-то на границе слышимости, тихая, далёкая, но живая.

V

Рун и Брин стояли у подножия большого камня, не касаясь друг друга. Их тени — длинная, чёрная, правильная, и короткая, бледная, почти невидимая — лежали на чёрном камне, пересекаясь в одной точке. Рун смотрел на Гарма. Брин смотрела на Эйнара. И в её взгляде — светлом, почти бесцветном, с точечными зрачками — было что-то, чего он не видел раньше. Не страх, не надежду, не усталость. Поддержку.