Светлана Дроздова – Легенда о Зеркальном Королевстве. Книга 4 (страница 2)

— Ты слышал меня, пустой? — спросил Гарм, и в его голосе появились новые нотки — не гнев, не ярость, а что-то другое, похожее на холодную, расчётливую угрозу. — Я, вождь Детей Бурь, поднимаю кубок за тебя. За твоё пророчество. За твою смелость. За то, что ты спас мой лагерь от пепла. Неужели ты откажешься?

Воины зашептались. Стражи зашептались. Даже Рун повернул голову, чтобы смотреть на Эйнара. В его глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками — было что-то, чего Эйнар не видел раньше. Не ненависть, не злобу, не страх. Любопытство. Он хотел знать, что сделает пустой.

Эйнар поднялся. Медленно, опираясь на здоровую руку, и левая рука — перевязанная, зажившая, но всё ещё слабая — дрожала. Не от страха — от напряжения, которое наконец находило выход.

— Я не отказываюсь, вождь, — сказал он, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Я просто… удивлён. Ты не пил за меня вчера. Ты не пил за меня сегодня утром. А теперь — вдруг — решил выпить. Почему?

Гарм замер. Его единственный глаз расширился, зрачок сузился до точки. Он смотрел на Эйнара, и в этом взгляде — в этом светлом, почти бесцветном взгляде — было что-то, чего Эйнар не видел раньше. Не гнев, не ярость, не страх. Растерянность. Он не ожидал вопроса. Он ожидал, что пустой подойдёт и покорно примет кубок. Он не ожидал сопротивления.

— Потому что сегодня я понял, — сказал Гарм, и в его голосе появились новые нотки — не уверенность, не спокойствие, а что-то другое, похожее на импровизацию. — Понял, что без тебя мы бы все погибли. Что ты — не враг. Что ты — … что ты — наш.

Он говорил, и слова его были гладкими, как полированная сталь, но за ними, в глубине, в той самой пустоте, которая жила внутри Эйнара теперь, угадывалась ложь. Тяжёлая, липкая, как смола.

VI

Гарм взял со стола кубок. Не тот, из которого пил сам, — другой. Большой, серебряный, с выгравированными рунами, которые Эйнар не мог прочитать. Кубок был старым — почерневшим от времени, с тёмными пятнами на внутренней поверхности. Гарм поднёс его к кувшину, налил вина — тёмного, густого, почти чёрного, — и протянул Эйнару.

В этот момент, в это самое мгновение, когда кубок оказался в двух шагах от Эйнара, дар внутри него взорвался.

Не ударом — вспышкой. Эйнар увидел не будущее — настоящее. Но другое настоящее. То, которое происходило здесь, на пиру, но которое не видели глаза. То, которое видел только дар.

Он увидел себя, стоящего перед Гармом, подносящего кубок к губам. Он увидел, как вино — тёмное, густое, почти чёрное — течёт по горлу, как обжигает пищевод, как распространяется по телу — быстро, смертельно, неотвратимо. Он увидел, как его руки немеют, как ноги подкашиваются, как он падает на чёрный камень, и лицо его становится синим, а глаза — пустыми. Он увидел, как Ирис бросается к нему, как она кричит его имя, как она плачет — впервые за всё время, впервые на его памяти. Он увидел, как Гарм смотрит на его тело и улыбается — той самой улыбкой, с которой он смотрел на пепельных волков, когда они убили его воинов.

И видение исчезло.

Эйнар стоял, сжимая в руке лук, и его трясло. Не от холода — от напряжения, которое наконец отпускало, оставляя после себя пустоту и слабость, такую, что подкашивались колени и темнело в глазах. Лицо его было мокрым от пота, несмотря на холод, и на лбу пульсировала жилка — тонкая, синяя, готовая лопнуть.

— Ты… ты не берёшь? — спросил Гарм, и в его голосе появились новые нотки — не уверенность, не спокойствие, а что-то другое, похожее на нетерпение. — Я протягиваю тебе кубок, пустой. А ты стоишь и смотришь на меня, как на врага. Я не враг. Я — вождь, который хочет выпить за твоё здоровье.

Эйнар не ответил. Он смотрел на кубок, на вино, на руны, на тёмные пятна на внутренней поверхности. И в его голове, в той самой глубине, где жил дар, пульсировала одна мысль: «Отрава. В кубке отрава. Гарм хочет убить меня. Не ножом — ядом. Не в бою — за столом. Не открыто — тайно».

Он перевёл взгляд на полированное блюдо. Оно лежало на столе, отражая свет — тусклый, голубоватый, пульсирующий. В его поверхности, в этой тусклой, искажённой глади, он увидел то, чего не увидел бы в обычном зеркале. Не своё лицо — размытое пятно, почти невидимое. Но и не пустоту. Он увидел движение. Тень, которая скользнула по блюду, когда Гарм наливал вино. Не его тень — другую. Тень руки, которая что-то бросила в кубок. Маленькое, почти незаметное, похожее на крупинку пепла.

«Яд», — подумал Эйнар, и мысль эта была холодной, как лёд, как вода, как пустота. «Гарм отравил вино. Гарм хочет, чтобы я умер сегодня. Гарм хочет, чтобы моя смерть выглядела как несчастный случай. Или как проклятие. Или как действие Распада».

Он поднял глаза на Гарма. Встретился с ним взглядом. И улыбнулся.

— Конечно, я возьму, вождь, — сказал он, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Просто… левая рука. Помнишь? Рана от ножа Стража. Она иногда немеет. Я боялся, что не удержу такой тяжёлый кубок.

Он протянул здоровую — правую — руку. Пальцы его дрожали, но не от страха — от того, что он собирался сделать. Он не мог отказаться. Если он откажется сейчас, на глазах у всех, Гарм обвинит его в неуважении. Воины встанут на сторону вождя. Мир, который они построили ценой свадьбы Руна и Брин, рухнет. Он должен взять кубок. Но он не должен пить.

Он взял кубок. Серебро было холодным — не просто холодным, а абсолютно холодным, как будто никогда не касалось солнца, никогда не знало тепла живого тела. Вино в кубке пахло — сладковато, приторно, почти тошнотворно. Этот запах он уже чувствовал раньше. В колодце мёртвой деревни. У русла мёртвой реки. В пещере со слюдяной стеной. Запах распада.

Он поднёс кубок к губам.

---

Часть третья: «Случайная» оплошность

VII

Гарм смотрел на него, и в его единственном глазу — светлом, почти бесцветном, с точечным зрачком — горела не надежда. Жадность. Жадность до смерти Эйнара. До его падения. До его исчезновения.

— Пей, пустой, — сказал он, и голос его был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как удар. — Пей за наш союз. За наше будущее. За то, что мы выжили.

Эйнар замер. Кубок был в двух пальцах от его губ. Вино пахло — сладковато, приторно, почти тошнотворно. Дар внутри пульсировал — не видение, предупреждение. «Не пей. Не пей. Не пей».

Но он не мог не пить. Или мог. Он должен был найти способ. Способ не пить, но и не отказаться. Способ, который сохранит мир, но спасёт его жизнь.

Он посмотрел на полированное блюдо. Оно лежало на столе, отражая свет — тусклый, голубоватый, пульсирующий. В его поверхности, в этой тусклой, искажённой глади, он снова увидел движение. На этот раз — своё. Он увидел, как его правая рука — здоровая, сильная — слегка подрагивает. Как пальцы разжимаются. Как кубок наклоняется.

Он понял.

Он сделал вид, что левая рука — перевязанная, зажившая, но всё ещё слабая — свела судорога. Он дёрнулся — резко, неестественно, как человек, которого пронзила внезапная боль. Его пальцы разжались. Кубок выпал из рук, ударился о край стола, покатился и упал на чёрный камень.

Вино выплеснулось — тёмное, густое, почти чёрное — и с шипением впиталось в камень, в пыль, в память. Запах стал сильнее — сладковатый, приторный, почти тошнотворный. Он заполнил пространство, заставив воинов поморщиться, а Стражей — закашлять.

VIII

Тишина стала плотной, как смола, как та настойка немоты, которую влила в него Хельга у ворот Терновой Гривы.

Воины замерли. Стражи замерли. Даже Сайга, которая стояла с позвонком в руке, замерла на полуслове. Все смотрели на кубок, на вино, на Эйнара.

Гарм замер. Его единственный глаз — светлый, почти бесцветный, с точечным зрачком — расширился, зрачок сузился до точки. Он смотрел на разлитое вино, на тёмное, маслянистое пятно на камне, и в его взгляде — в этом светлом, почти бесцветном взгляде — было что-то, чего Эйнар не видел раньше. Не гнев, не ярость, не страх. Ужас. Ужас того, что его план раскрыт. Ужас того, что пустой знает. Ужас того, что сейчас, в этот самый момент, всё рухнет.

Эйнар стоял, сжимая в руке лук, и смотрел на Гарма. Его левая рука — перевязанная, зажившая, но всё ещё слабая — дрожала. Не от страха — от того, что он только что сделал. Он спас себя. Он спас мир, который они построили ценой чужой боли. Он не дал Гарму убить его.

— Прости, вождь, — сказал он, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Рука. Старая рана. Иногда она немеет. Я не удержал.

Он поднял левую руку, показал повязку, показал шрам, который всё ещё был виден из-под тряпицы. Воины зашептались — кто-то сочувственно, кто-то подозрительно, кто-то равнодушно. Стражи молчали. Они смотрели на вино, на тёмное, маслянистое пятно на камне, и в их глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками — было что-то, чего Эйнар не видел раньше. Понимание. Они знали. Они чувствовали запах. Они знали, что это за вино.

Гарм сжал костяную пясть. Позвонки скрежетнули, издав тот самый сухой, тоскливый звук, от которого у Эйнара заныли зубы.

— Ничего, пустой, — сказал Гарм, и голос его был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине он прозвучал как приговор. — Бывает. Раненые воины не всегда могут удержать оружие. Или кубок. Неважно. Принесите другой.