Светлана Дроздова – Легенда о Зеркальном Королевстве. Книга 4 (страница 1)

Светлана Дроздова

Легенда о Зеркальном Королевстве. Книга 4

ГЛАВА 46. ПОКУШЕНИЕ

Часть первая: Вино для избранных

I

Эйнар проснулся от того, что тишина стала липкой, как старая, застывшая кровь.

Он лежал на спине, глядя в серое, пустое небо Плато, и чувствовал, как чёрный, гладкий камень под спиной отдаёт холод, которого не было в воздухе. После вчерашней свадьбы — если этим страшным, мрачным ритуалом можно было назвать свадьбу — лагерь Детей Бурь и Стражей затих, но не успокоился. Он затаился, как зверь перед прыжком, как нож перед ударом, как ложь перед тем, как стать правдой.

Он пошевелил пальцами левой руки — они гнулись легко, почти безболезненно. Шрам, который оставил нож Стража, стал тонким, серебристым, похожим на тот, что украшал левую щёку Ирис. Два шрама — две памяти, две встречи со смертью, которая не взяла их, потому что они были нужны друг другу.

Он сел, опираясь на здоровую руку. Отцовы сапоги привычно обхватили голени. Лук был на плече. Стрелы — в колчане. Нож — на поясе, в ножнах из берёсты. Всё было на месте.

Ирис не спала. Она сидела в трёх шагах, прислонившись спиной к чёрному камню, и смотрела на восток, туда, где небо начинало светлеть бледной, болезненной желтизной. Её лицо было бледным, почти прозрачным, и в его глубине, под тонкой, потрескавшейся кожей, пульсировали голубые жилки, как трещины на старом льду. На левой щеке всё ещё виднелась тонкая, серебристая полоска — след от ножа, который почти затянулся, но оставил после себя странный, светящийся шрам.

— Ты не спал, — сказала она, не оборачиваясь.

— Не спал, — ответил он, поднимаясь. — Думал.

— О чём?

— О Гарме. Вчера он был слишком спокоен. Улыбался. Поднимал тост за меня. Смотрел на меня, и в его глазах не было ненависти. Только… предвкушение. Как у волка, который загнал добычу в угол и решает, с какой стороны укусить.

Ирис повернулась к нему. В её глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками на белках — он увидел то, чего не видел раньше. Не страх, не надежду, не усталость. Согласие.

— Я тоже заметила, — сказала она. — Он не проиграл. Он затаился. Вчерашняя свадьба — не его победа и не твоя. Это его… перемирие с самим собой. Он позволил Руну жениться на Брин, потому что у него не было выбора. Но он не позволит тебе остаться в живых. Не после того, как ты стал важнее его.

Она замолчала. Эйнар молчал. Только пыль пела — тихо, далёко, почти не слышно.

II

Брин подошла к ним, когда свет из трещин в камне стал чуть ярче — наступило утро Плато.

Она шла медленно, опираясь на обломок копья, и её доспех трещал при каждом шаге. Чёрный, маслянистый, покрытый трещинами, он пульсировал слабым, голубоватым светом, но не так, как вчера. Тише. Усталее. Как будто сама мысль о том, что она теперь жена Руна, высосала из него последние силы. Из трещин сочилась пыль — серая, маслянистая, поющая, но не та, громкая песня, которую Эйнар слышал в «звенящий час», — другая. Тихая, почти неслышная, похожая на шёпот, на вздох, на прощание.

Рядом с ней, в двух шагах, шёл Рун. Его лицо было бледным, почти белым, и под кожей пульсировали голубые жилки, как трещины на старом льду. Топор висел на поясе, и его пальцы — толстые, кривые, с чёрной каймой под ногтями — сжимали древко так, что костяшки побелели. Он не смотрел на Брин. Смотрел на Эйнара. И в его взгляде — светлом, почти бесцветном, с точечным зрачком — не было ненависти. Был вопрос. «Почему ты? Почему она смотрит на тебя, а не на меня?»

— Гарм зовёт на пир, — сказала Брин, и голос её был слабым, едва слышным, как шёпот пыли. — Второй день. В честь… нашего брака. Он сказал, что сегодня будет пить за всех. И за тебя особенно, пустой.

— Особенно? — переспросил Эйнар, и в затылке пульсировало — не видение, предчувствие. Тяжёлое, липкое, как смола.

— Особенно, — повторила Брин, и в её глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками — мелькнуло что-то, чего он не видел раньше. Не страх, не надежду, не усталость. Предупреждение. — Берегись, пустой. Он говорил о тебе с воинами прошлой ночью. Шёпотом. В своём шатре. Я не слышала слов — только голос. Тон. Он не хвалил тебя. Он… считал.

— Считал? — спросила Ирис, и в её голосе появились новые нотки — не страх, не усталость, а что-то другое, похожее на холодную насторожённость.

— Считал, сколько воинов пойдут за ним, если он прикажет убить тебя, — ответила Брин. — И сколько пойдут за тобой. Он не уверен. Это его бесит. Он привык, что его боятся. А сейчас он боится сам. И это делает его опаснее. Во сто крат.

Она замолчала, развернулась и пошла обратно в лагерь, не дожидаясь ответа. Рун — за ней, молча, как тень, как цепь, как приговор.

III

Пир начался через час после полудня.

Столы были сложены из плоских камней — грубых, холодных, покрытых тонким слоем чёрной, маслянистой пыли. На них стояли миски с кашей — тёмной, жидкой, пахнущей дымом и травами, с тёмными прожилками, которые могли быть мясом, а могли быть чем-то ещё. В кувшинах плескалась вода — мутная, серая, с мелкими пузырьками воздуха, застывшими внутри, как мухи в янтаре. И было ещё что-то — кислое, терпкое, похожее на настойку из корней, которую Сайга варила для раненных в бою. Это питьё было горьким, но оно согревало изнутри, и это было главным.

Воины Гарма сидели на камнях слева. Стражи — справа. Между ними — пустое пространство в десять шагов, которое никто не решался пересечь. Только Рун и Брин сидели в центре, на одном камне, но не касаясь друг друга. Их спины были прямыми, глаза смотрели в разные стороны, и только общая тень — длинная, чёрная, правильная — напоминала о том, что они теперь связаны.

Гарм сидел во главе стола, на возвышении из черепов, и его единственный глаз — светлый, почти бесцветный, с точечным зрачком — скользил по лицам собравшихся, останавливаясь на каждом на секунду, на две, на три. Он искал. Или взвешивал. Или считал.

Эйнар сидел на камне в стороне, между двумя группами, ни с теми, ни с другими. Ирис — рядом, опираясь на посох. Её левая нога — та, что попала в капкан, — всё ещё болела, но она не жаловалась. Никогда не жаловалась. Даже когда думала, что он не видит.

— Смотри, — сказала она, и в её голосе появились новые нотки — не страх, не усталость, а что-то другое, похожее на спокойную, холодную констатацию факта. — Гарм пьёт за всех, кроме тебя. Каждый тост — мимо. Каждое поднятие кубка — в другую сторону. Он делает вид, что не замечает тебя. Но он тебя видит. Каждое твоё движение. Каждый твой вздох. Каждую твою стрелу в колчане.

— Я знаю, — ответил Эйнар, и голос его был ровным, спокойным, но внутри, под рёбрами, дар пульсировал — не видение, предчувствие. Тяжёлое, липкое, как смола. — Сегодня что-то будет.

— Откуда знаешь?

— Дар молчит. Но тело знает. Кости знают. Та пустота, что внутри меня, — она сжимается, как перед броском. Как перед ударом. Как перед смертью.

Он замолчал. Ирис взяла его за руку — холодную, дрожащую, но живую, — и они сидели так, глядя на пир, который был похож на похороны.

---

Часть вторая: Взгляд в блестящее

IV

Настоятельница тишины Сайга поднялась из-за стола, когда пир достиг середины — если это можно было назвать пиром, где еды было в обрез, а питья — на донышке.

Она отставила миску, отодвинула кувшин, оперлась на посох и вышла на свободное пространство между столами. Её лицо было бледным, почти прозрачным, но в глазах — мутных, почти белых — горел огонь. Тот самый, который не погас, не выцвел, не сломался.

— Я спляшу для вас снова, — сказала она, и в её голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на вызов. — Не для веселья — для скрепы. Не для живых — для тех, кто ушёл, но смотрит на нас из пыли.

Она начала танцевать.

Это был тот же странный, мрачный танец, что и вчера, — медленный, тяжёлый, похожий на движение времени, когда его никто не считает. Позвонок в её руке гудел — то выше, то ниже, то громче, то тише. Пыль поднималась из трещин в камне, кружилась вокруг неё, пела. Эйнар смотрел на этот танец, и внутри, под рёбрами, пульсировало что-то — не дар, не страх, не надежда. Скука. Или усталость. Или то и другое вместе.

Он перевёл взгляд на стол, на кувшины, на миски, на полированное металлическое блюдо, которое лежало рядом с Гармом — огромное, плоское, с выгравированными узорами, изображавшими охоту на зверей, которых никто уже не помнил. Блюдо было старым — Эйнар видел это по потускневшей поверхности, по тёмным пятнам, которые не смывались, по царапинам, оставленным ножами.

Блюдо отражало свет — тусклый, голубоватый, пульсирующий. Но не так, как отражала бы вода или стекло. Оно искажало. Растягивало тени. Превращало лица в маски, а маски — в пустоту.

Эйнар смотрел на это блюдо, и в затылке пульсировало — не видение, предчувствие. Странное, тяжёлое, липкое, как смола.

V

Гарм поднялся с места.

Медленно, опираясь на костяную пясть, и позвонки скрежетали, издавая тот самый сухой, тоскливый звук, который Эйнар уже научился узнавать. Воины замерли. Стражи замерли. Даже Сайга замерла на полудвижении, позвонок затих, пыль перестала петь.

— Пустой! — крикнул Гарм, и голос его прорвал тишину, как меч прорывает кожу. — Встань! Подойди! Я хочу выпить за тебя!

Эйнар не двинулся. Сидел, сжимая в руке лук, и смотрел на Гарма. Дар внутри пульсировал — не видение, предчувствие. Тяжёлое, липкое, как смола. Он знал, что сейчас должно случиться что-то важное. Что-то, что изменит всё. Или не изменит ничего. Но что-то случится.