Светлана Дроздова – Легенда о Зеркальном королевстве. Книга 3 (страница 9)

Второй бросок был быстрее, точнее, отчаяннее. Эйнар не целился — он знал, куда нужно бросить. Дар не показывал будущее, но он показывал путь. Туда, где трещины были глубже всего. Туда, где кость была тоньше всего. Туда, где смерть была ближе всего.

Копьё ударило в то же место. В ту же трещину. В ту же щель.

Ребро застонало. Низко, тяжело, как стон раненого зверя, который не может идти дальше, но не хочет сдаваться. Трещины побежали по кости, как паутина, как морщины вокруг глаз, как следы от ножа на старой, засохшей коже. Из них посыпалась пыль — не горстями, потоками, реками. Пыль закружилась в воздухе, запела громче, зазвенела выше, и в этом звоне, в этой песне, в этой пыли, Эйнар услышал голоса. Тех, кто рассыпался в прах. Тех, кто стал частью этой пыли. Тех, кто ждал, когда кто-нибудь придёт и услышит.

— Падает! — крикнул кто-то из воинов. — Падает! Берегись!

Эйнар отпрыгнул в сторону, упал на землю, прижался к ней всем телом, зажмурился, затаил дыхание. Ребро рухнуло — не сразу, сначала медленно, плавно, как падает снег с крыши после оттепели, а потом быстро, тяжело, неотвратимо. Оно ударило по земле, подняв тучу пыли, и эта пыль накрыла лагерь, закрыла небо, закрыла солнце, закрыла всё.

Эйнар лежал на земле, и пыль оседала на него, как снег, как пепел, как память. Он слышал, как кричат воины — от радости, от боли, от отчаяния. Слышал, как скрежещут кости, как трещат позвонки, как хрустит чёрный, маслянистый обсидиан под тяжестью упавшего ребра. Слышал, как поёт пыль — громко, радостно, безнадёжно.

Он открыл глаза.

Ребро лежало поперёк южной части лагеря, придавив троих Стражей. Они не рассыпались — не успели, — но и не двигались. Их чёрные, блестящие доспехи треснули, из трещин текла не пыль — смола, чёрная, маслянистая, пахнущая горечью и пустотой. Их копья валялись рядом, бесполезные, мёртвые. Их гладкие, бледные маски без глаз смотрели в небо — серое, пустое, безнадёжное, — и в этом взгляде, в этом отсутствии взгляда, было что-то, от чего Эйнару стало холодно.

— Двое осталось, — сказала Ирис, появляясь из пыли, как привидение, как тень, как надежда. Её лицо было бледным, почти белым, на губах — запёкшаяся кровь, но в глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками на белках — горел огонь. Тот самый, который он видел на поляне, когда она готовилась к последнему удару. — Двое. Мы можем их добить. Или они уйдут. Стражи не дерутся до конца. Если слишком много падает — они отступают. Это не их война. Это охота. А охотники не рискуют без нужды.

Часть четвёртая: Первый авторитет

XI

Эйнар не стал ждать, пока Стражи отступят сами.

Он поднялся на ноги, отряхнул пыль с одежды, с лица, с волос. Лук был на плече. Стрелы — в колчане. Нож — на поясе. Всё было на месте. Он сжал в руке обсидиановый осколок — тот самый, который подобрал на поле битого стекла, который не светился, не пульсировал, не показывал образов, но был частью первозеркала, частью памяти мира, частью пустоты, которая ждала.

Осколок был холодным, но не обжигающим — просто холодным, как лёд, как вода, как пустота. Эйнар поднёс его к глазам, посмотрел в глубину. Сначала была только чернота. Абсолютная, всепоглощающая, без границ, без оттенков, без дна. Потом — точка. Маленькая, едва заметная, светящаяся слабым, голубоватым светом. Потом — образ.

Он увидел не будущее — настоящее. Но другое настоящее. То, которое происходило здесь, в лагере, но которое не видели глаза. То, которое видел только дар.

Двое Стражей, оставшихся в живых, отступали к южному частоколу. Их движения были плавными, бесшумными, почти грациозными. Они не бежали — они плыли над землёй, как плывут тени над водой, как плывут облака над небом, как плывёт время над памятью. Их доспехи не блестели — они гасили свет, поглощали его, как вода поглощает камень.

Но один из них, тот, что шёл слева, чуть прихрамывал. Его левая нога — от колена до ступни — была покрыта трещинами. Маленькими, тонкими, как паутина, как морщины вокруг глаз, как следы от ножа на старой, засохшей коже. Из трещин текла пыль — серая, маслянистая, поющая. Пыль, которая пела ту же песню, что и вчера, только тише, только дальше, только печальнее.

Эйнар опустил осколок, убрал за пазуху. Посмотрел на Ирис. Она стояла рядом, опираясь на посох, и её лицо было бледным, почти прозрачным, но в глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками на белках — горел вопрос.

— Что ты видел? — спросила она.

— Слабого, — ответил он. — Тот, что слева, ранен. Его доспех треснул на левой ноге. Если ударить туда — он рассыплется. Второй, может быть, отступит. Или нет. Не знаю. Но мы должны попробовать.

— Мы? — переспросила она, и в её голосе появились новые нотки — не страх, не усталость, а что-то другое, похожее на спокойную, холодную решимость. — Я пойду с тобой. Не одна. Вдвоём.

— Нет, — ответил он. — Ты нужна здесь. Раненым. Их много. Им нужна твоя помощь.

— А тебе? — спросила она. — Ты не нуждаешься в помощи?

— Нуждаюсь, — сказал он. — Но я не могу рисковать тобой. Если я умру — ты должна идти дальше. К Стене. К Буре. К Двери. Ты должна найти ответ. Или вопрос. Или то и другое вместе.

Она смотрела на него долго, изучающе. В её глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками на белках — он увидел то, чего не видел раньше. Не страх, не надежду, не усталость. Протест. Она не хотела оставаться. Она хотела идти с ним. Рядом. Защищать. Прикрывать. Умирать, если нужно.

Но она не сказала ни слова. Только кивнула — коротко, резко, как отдают честь, — и отошла к раненым.

XII

Эйнар перелез через частокол в том месте, где колья были сломаны первым копьём Стража.

Земля за частоколом была чёрной, маслянистой, покрытой трещинами, из которых сочился не свет — отсутствие света. Пыль кружилась у ног, пела, звала. Эйнар шёл, сжимая в руке лук, и чувствовал, как дар внутри пульсирует — не видение, предчувждение. Странное, тяжёлое, липкое, как смола. Что-то должно было случиться. Что-то, что изменит всё. Или не изменит ничего. Неважно. Он должен был идти.

Стражи заметили его, когда он прошёл половину расстояния до них. Тот, что слева — раненый, с трещинами на доспехе, — повернул голову. Его гладкая, бледная маска без глаз смотрела прямо на Эйнара, и в этом взгляде, в этом отсутствии взгляда, было что-то, от чего захотелось упасть на колени, закрыть голову руками и сдаться. Но он не упал. Не закрылся. Не сдался.

Он поднял лук, натянул тетиву. Стрела легла на ложбинку, тетива загудела — низко, глухо, как больной орган. Дар внутри пульсировал, показывая траекторию — стрела уйдёт влево, если он выстрелит сейчас. Нужно подождать. Ещё секунду. Ещё две. Пока ветер не стихнет.

Он ждал. Стран не двигались. Только смотрели. Только ждали. Только оценивали.

Эйнар выстрелил.

Стрела сорвалась с тетивы с сухим щелчком. Она полетела — не по прямой, как стрела, а по дуге, как копьё, как надежда, как отчаяние. Она ударила в левую ногу Страж — туда, где доспех был тоньше всего, туда, где трещины были глубже всего, туда, где смерть была ближе всего.

Страж дёрнулся. Его левая нога подкосилась, он упал на одно колено, пытаясь подняться, но не мог. Из трещин в доспехе хлынула пыль — серая, маслянистая, поющая. Пыль закружилась в воздухе, запела громче, зазвенела выше, и в этом звоне, в этой песне, в этой пыли, Эйнар услышал голос. Не тех, кто рассыпался в прах — свой. Свой голос, который говорил: «Ты можешь. Ты должен. Ты не один».

Второй Страж — тот, что справа, неповреждённый, — повернулся к Эйнару. Его маска без глаз смотрела прямо в душу, в самую глубину, где даже дар не мог найти отражения. Он поднял копьё, замахнулся, чтобы метнуть — и в этот момент из-за частокола вылетела стрела. Чья-то рука — не Эйнара, другого стрелка, воина, который спрятался за обломками ребра и ждал своего часа — послала стрелу прямо в сустав локтя Страж.

Страж выронил копьё. Оно упало на землю, чёрное, маслянистое, бесполезное. Страж замер — на секунду, на две, на три. Потом развернулся и пошёл прочь — не на юг, откуда пришёл, а на восток, туда, где за равниной, за пустотой, за прахом, чернели скалы. Раненый Страж пополз за ним, оставляя за собой след из пыли, из пепла, из памяти.

Эйнар стоял, сжимая в руке лук, и смотрел им вслед. Дар внутри затихал — не успокаивался, а замирал, прислушивался, как зверь, который чует опасность, но не решается вылезти из норы. Бой кончился. На сегодня.

XIII

Он вернулся в лагерь через ту же брешь в частоколе. Воины встречали его молча — не кричали, не аплодировали, не хлопали по плечам. Они просто смотрели. В их глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками — было что-то, чего он не видел раньше. Не страх, не ненависть, не подозрение. Уважение.

Хьялмар подошёл к нему, остановился в трёх шагах. Его лицо было бледным, измождённым, с глубокими царапинами на щеке — след от копья Страж которое прошло в волосе от смерти. Но в глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками — не было усталости. Была гордость.

— Ты спас нас, пророк, — сказал он. Голос его был хриплым, сорванным, как у человека, который кричал всю ночь и не мог остановиться. — Ребро, копьё, выстрел. Ты спас десяток моих воинов. Ты спас детей, которые прятались под ребром. Ты спас женщин, которые сидели в норах и молились. Ты спас Гарма, который стоял под ударом. Это дорогого стоит.