Светлана Дроздова – Легенда о Зеркальном королевстве. Книга 3 (страница 10)

— Я ничего не сделал, — ответил Эйнар, хотя внутри, под рёбрами, пульсировало что-то тёплое, живое, настоящее. — Я просто стоял. Смотрел. Бросал. Стрелял. Не убежал.

— Ты стоял там, где другие падали, — сказал Хьялмар. — Ты смотрел туда, где другие слепли. Ты бросал то, от чего другие рассыпались. Ты стрелял туда, где другие боялись целиться. Это и есть подвиг. Не драться — не упасть. Не бежать — выстоять. Не закрыть глаза — смотреть.

Он кивнул — коротко, резко, как отдают честь, как бросают вызов, как говорят «спасибо», когда сказать «спасибо» недостаточно, — и ушёл, не дожидаясь ответа. Его тень — длинная, чёрная, правильная — упала на землю, пересеклась с тенью Эйнара, короткой, бледной, почти невидимой, и в этом пересечении, в этой черноте, было что-то, от чего Эйнару стало тепло.

Ирис подошла к нему, когда он стоял у частокола, глядя на юг, туда, где скрылись Стражи. Её лицо было бледным, почти прозрачным, на губах — запёкшаяся кровь, но в глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками на белках — горел огонь. Тот самый, который он видел на поляне, когда она готовилась к последнему удару. Тот самый, который не погас, не выцвел, не сломался.

— Ты был великолепен, — сказала она. — Не как пророк — как человек. Не как пустота — как охотник. Ты сделал то, что должен был сделать. И ты выжил.

— Мы выжили, — поправил он.

— Мы, — согласилась она. — Все. Почти все. Четверо воинов пали. Ещё трое ранены. Но лагерь устоял. Гарм сказал, что завтра мы можем идти. К Стене. К Буре. К Двери. Он не будет держать нас. Он сказал, что ты заплатил за право уйти.

Эйнар посмотрел на свои руки. Правую — здоровую, левую — перевязанную. Пальцы левой руки всё ещё болели, но уже не так сильно. Он пошевелил ими — отозвалось тупой, ноющей пульсацией, но пальцы гнулись. Хорошо. Значит, он сможет стрелять дальше. Сможет идти. Сможет драться. Сможет дойти до конца.

— Завтра, — сказал он. — На рассвете. Мы уходим.

— Завтра, — ответила она. — На рассвете.

Она взяла его за руку — холодную, дрожащую, но живую, — и они пошли в свою кость, между рёбер, мимо черепов, мимо шкур, мимо глаз, которые смотрели на них с уважением, с благодарностью, с надеждой.

А за частоколом, на юге, пыль лежала тихо. Она ждала. Она всегда ждала. У неё было время. Вечность.

Но она знала: они вернутся. Не завтра — послезавтра. Или через неделю. Или через год. Но вернутся. Потому что Мельница звала. Потому что Наблюдатель смотрел. Потому что пустота не терпит пустоты.

И потому что Эйнар, пустой, чьё отражение исчезло, чья тень стала короткой, как обрубок пальца, чьё имя ещё не забыли, сделал первый шаг к тому, чтобы стать не просто пророком — героем.

КОНЕЦ ГЛАВЫ 32

ГЛАВА 33. ЧЕСТЬ И ПРАХ

Часть первая: Запах победы и горечи

I

Эйнар проснулся от того, что тишина перестала быть пустой. Она наполнилась звуками, которых не было прошлой ночью: стонами раненых, скрежетом костей, которые воины стаскивали в кучу, чтобы укрепить пролом в частоколе, и редкими, отрывистыми криками детей, которых матери оттаскивали от тел Стражей — подальше от чёрного, маслянистого обсидиана, что всё ещё сочился ядом Распада.

Он лежал на спине, глядя в костяной потолок своей временной кости, и чувствовал, как левая рука пульсирует тупой, ноющей болью — не такой, как раньше, когда гной разъедал рану, а другой, новой. Болью усталых мышц, которые сжимали копьё, метали его в основание ребра, сжимали лук, когда стрела летела в сустав Стража. Болью, которая говорила: ты жив. Ты ещё здесь. Ты не исчез.

Он вспомнил вчерашний день. Копьё в руке — холодное, абсолютно холодное, как вода в колодце мёртвой деревни. Как пустота, которая жила внутри него теперь, когда его отражение исчезло. Он вспомнил, как метал его — не целясь, а доверяясь дару, который не показывал будущее, но показывал путь. Туда, где трещины были глубже всего. Туда, где кость была тоньше всего. Туда, где смерть была ближе всего. И ребро рухнуло — медленно, тяжело, неотвратимо, подняв тучу пыли, которая накрыла лагерь, закрыла небо, закрыла солнце, закрыла всё.

Ирис спала рядом, свернувшись калачиком, подложив под голову свой изодранный плащ. Её лицо в сером, предрассветном свете, который сочился сквозь щели между шкурами, было бледным, почти прозрачным. Под глазами залегли глубокие тени — следы бессонной ночи, когда она перевязывала раны, вливала в рот раненым воду, шептала слова утешения тем, кто уже не мог слышать. Её губы потрескались, на левой щеке всё ещё виднелась тонкая, серебристая полоска — шрам от ножа, который почти затянулся, но оставил после себя странный, светящийся след. В свете тлеющих углей этот шрам казался голубоватым, похожим на те искры, что мелькали в тумане, в осколках первозеркала, в глубине чёрной воды.

Он смотрел на неё и думал о том, что она не спала уже двое суток. Сначала — «звенящий час», когда она слушала землю, когда голоса пыли звали её, когда она едва не ушла туда, откуда не возвращаются. Потом — атака Стражей, когда она таскала раненых в лазарет, перевязывала, вливала воду, зашивала раны обычной иглой и ниткой, потому что мазь кончилась, а силы — нет. И теперь — эта ночь, когда она лечила даже врагов. Когда она рисковала жизнью, чтобы спасти тех, кто пытался её убить.

Эйнар сел, опираясь на здоровую руку. Отцовы сапоги привычно обхватили голени — старая, потрескавшаяся кожа скрипнула, но не подвела. Лук был на плече. Стрелы — в колчане. Он пересчитал их на ощупь: четырнадцать. Три кривые, но других нет. Нож — на поясе, в ножнах из берёсты. Всё было на месте.

Он вышел из кости, когда небо на востоке только начинало светлеть — бледной, болезненной желтизной, которая не предвещала солнца, а обещала тяжёлый пасмурный день. Лагерь встречал его запахами — дыма, крови, пыли. И ещё чем-то новым, сладковатым, приторным, похожим на запах гнилого мяса, но не такого, которое разлагается, а такого, которое превращается в прах.

Трупы Стражей. Они лежали там, где упали — трое под обрушенным ребром, двое на подступах к частоколу, один у северной стены, куда его загнали воины Гарма и забили насмерть копьями, целясь в суставы. Их доспехи больше не блестели — они потускнели, превратились в серый, пепельный цвет, похожий на цвет старой, вылинявшей ткани. Из трещин, которые покрывали обсидиановые пластины, сочилась не смола — пыль. Сухая, серая, мёртвая. Пыль, которая больше не пела.

Вороны сидели на трупах. Огромные, чёрные, с жёлтыми глазами, они клевали чёрный, маслянистый обсидиан, который ещё не превратился в пепел, и их клювы ломались, крошились, но они продолжали клевать. Вороны не боялись Распада. Или боялись, но голод был сильнее. Эйнар смотрел на них и думал о том, что когда-то он боялся воронов. Когда был ребёнком. Когда дар впервые показал ему смерть Торкеля в серебряном кулоне. Теперь он не боялся. Теперь он понимал: вороны — просто звери. Они не несут смерть — они приходят после неё. Как он. Как Ирис. Как все, кто выжил в Пустоте.

II

Гарм стоял у южного частокола, опираясь на костяную пясть, и его единственный глаз — светлый, почти бесцветный, с точечным зрачком — смотрел на равнину, туда, где скрылись последние двое Стражей. Волкодавы лежали у его ног, положив морды на лапы, и их жёлтые глаза были устремлены туда же — в пустоту, в серую, выжженную землю, в туман, который снова начинал подниматься от земли, сворачиваясь в тонкие, почти незаметные струйки.

Он стоял неподвижно, как изваяние, и Эйнару показалось, что он не дышит. Только костяная пясть слегка подрагивала — позвонки скрежетали друг о друга, издавая тот самый сухой, тоскливый звук, который Эйнар уже научился узнавать. Звук старой, рассыпающейся кости, которая ещё держится, но уже знает, что скоро её время кончится.

— Ты не спал, пророк, — сказал Гарм, не оборачиваясь. Голос его был низким, спокойным, но в этом спокойствии чувствовалась усталость — та самая, глухая, беспросветная усталость человека, который слишком долго сражается и не знает, когда это кончится.

— Не спал, — ответил Эйнар, подходя ближе. — Думал.

— О чём?

— О них. О Стражах. Они пришли не за лагерем. Они пришли за мной. За ключом. Наблюдатель послал их, чтобы забрать то, что принадлежит ему.

Гарм медленно кивнул — так кивают, когда слышат то, что знали, но надеялись не услышать.

— Ты прав, — сказал он. — Они прорывались к твоей кости. Хьялмар видел. Тот, который раненый, — он шёл прямо к твоему убежищу, сбивая всех, кто вставал на пути. Если бы ты не обрушил ребро — они бы взяли тебя. Или убили. Или забрали с собой. Не знаю. Но ты бы не остался здесь.

Он помолчал, и его единственный глаз сузился, став похожим на щель в стене, через которую видно только темноту.

— Хьялмар сказал, что ты метал копьё, — продолжал Гарм. — Дважды. Первое пробило основание ребра. Второе — добило. Ты не учился этому. Не в этом лагере. Не у моих воинов. Ты просто... сделал. Как будто знал, куда бросать. Как будто кто-то показал тебе.

— Дар показал, — ответил Эйнар. — Не видение — путь. Место, где кость тоньше всего. Где трещины глубже всего. Где смерть ближе всего.

— И ты не боялся, что рассыплешься? — спросил Гарм. — Копья Стражей несут Распад. Даже мои воины не рискуют прикасаться к ним дольше, чем нужно. А ты держал его. Метал. Попал. И остался жив.