Светлана Дроздова – Легенда о Зеркальном королевстве. Книга 3 (страница 11)

— Я — пустой, — сказал Эйнар. — У меня нет отражения. Распад не может забрать то, чего нет. Или может, но медленнее. Я не знаю. Я просто сделал. Потому что должен был.

Гарм повернулся к нему. Его единственный глаз смотрел прямо в душу, в самую глубину, где даже дар не мог найти отражения. В этом взгляде не было ни гнева, ни страха, ни удивления. Было что-то другое. Уважение. То самое, которое Эйнар не искал, но получил. Которое нельзя было купить, но можно было заработать кровью или словом.

— Ты спас нас, пророк, — сказал Гарм. — Не только лагерь — меня. Я стоял под ребром. Если бы оно рухнуло на меня — даже моя костяная пясть не спасла бы. Мои волкодавы разбежались бы. Мои воины плакали бы. А потом выбрали бы нового вождя. И новый вождь, может быть, убил бы тебя. Или изгнал. Или забыл. Не знаю. Но ты спас меня. Я помню это. Я не забуду.

Он отвернулся и пошёл к тронному черепу, волоча костяную пясть, оставляя на земле глубокие, чёрные царапины. Волкодавы поднялись и побрели за ним — усталые, постаревшие на десяток лет за эту ночь, с глазами, которые видели слишком много, чтобы когда-нибудь закрыться в спокойном сне.

III

Хьялмар встретил Эйнара у входа в лазарет — временную кость, которую Гарм выделил для раненых. Его лицо было бледным, измождённым, с глубокими царапинами на щеке — след от копья Стража, которое прошло в волосе от смерти. Но в глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками — не было усталости. Была гордость.

— Твоя женщина там, — сказал он, кивая на вход в кость. — Работает с самого утра. Не спала. Не ела. Не пила. Только перевязывает, вливает воду в рот, шепчет какие-то слова — молитвы, наверное. Или заклинания. Я не понимаю. Но раны заживают быстрее, чем должны. Даже у тех, кто должен был умереть.

Он помолчал, провёл рукой по лицу, стирая пыль и пот.

— Я видел, как она лечила одного из моих воинов, — продолжал Хьялмар. — У него была рана в животе. Кишки вываливались. Я думал, он умрёт. Я хотел добить его, чтобы не мучился. Она оттолкнула меня. Сказала: «Уйди. Или я сделаю так, что твои кишки вывалятся наружу, и посмотрим, как тебе понравится». Я ушёл. Она зашила его. Он жив. Он спит. Он не кричит. Это... это не лечебное дело. Это колдовство. Или дар. Или то и другое вместе.

— Она — целительница из Ордена, — сказал Эйнар. — Её учили не только зашивать раны — её учили возвращать с того света. Или не возвращать — давать время. Время, чтобы попрощаться. Время, чтобы вспомнить. Время, чтобы не умереть с мыслью, что ничего не успел.

— Она лечит и наших, и ваших, — сказал Хьялмар, и в его голосе появились новые нотки — не возмущение, не злоба, а что-то другое, похожее на недоумение. — Детей Бурь — да. Воинов Гарма — да. Но она лечит и их. Пленных. Стражей. Тех, кто пытался убить нас.

Он покачал головой, развернулся и ушёл, не дожидаясь ответа. Его тень — длинная, чёрная, правильная — упала на землю, пересеклась с тенью Эйнара, короткой, бледной, почти невидимой, и в этом пересечении, в этой черноте, было что-то, от чего Эйнару стало не по себе.

Он шагнул в лазарет.

Часть вторая: Нож против правил

IV

Внутри кости было темно, сыро, тесно. Воздух был пропитан запахами крови, мазей, горелого мяса и чего-то ещё, сладковатого, приторного, похожего на запах гниющих цветов. Тлеющие угли в очаге давали не тепло — свет. Слабый, красноватый, похожий на закат, которого здесь никогда не было.

Раненые лежали на шкурах вдоль стен — десяток воинов Детей Бурь и двое Стражей. Воины стонали, метались, звали матерей, жён, детей. Стражи лежали неподвижно, как изваяния, как статуи, как мёртвые, но их гладкие, бледные маски без глаз поворачивались вслед за Ирис, когда она проходила мимо. Они не издавали ни звука — только смотрели. Или не смотрели — Эйнар не разбирал.

Ирис стояла на коленях у тела воина — молодого парня, которого он видел вчера на Совете. Его правая рука была разорвана от плеча до локтя — копьё Стража прошло навылет, оставив рваную, чёрную рану, из которой сочилась не кровь — пыль. Серая, маслянистая, поющая. Пыль, которая пела ту же песню, что и вчера, только тише, только дальше, только печальнее.

Эйнар сел на корточки рядом, посмотрел на рану. Пыль сочилась из неё, как сочится вода из пробитого кувшина, и с каждым мгновением воин становился бледнее, тише, меньше. Его лицо — грубое, обветренное, с глубокими шрамами — было спокойным, почти счастливым, и в этом спокойствии, в этом счастье, было что-то, от чего Эйнару стало холодно.

— Держи его, — сказала Ирис, не оборачиваясь, и голос её был ровным, спокойным, как у человека, который делает эту работу тысячу лет и не боится ни крови, ни боли, ни смерти. — Держи за плечи. Он будет кричать. Не дай ему дёрнуться.

Эйнар опустился на колени, положил руки на плечи воина. Парень смотрел на него — светлые, почти бесцветные глаза, расширенные зрачки, сухие, потрескавшиеся губы, которые шевелились, выплёвывая обрывки молитв или проклятий — Эйнар не разбирал слов, да и не хотел разбирать.

Ирис вытащила из раны осколок обсидиана — чёрный, маслянистый, длиной с палец. Парень закричал — высоко, тонко, страшно, — и его тело выгнулось дугой, но Эйнар держал его, не отпускал, прижимал к земле, шептал: «Тише, тише, сейчас пройдёт, сейчас станет легче, сейчас ты уснёшь и проснёшься здоровым».

Осколок упал на землю, и земля вокруг него почернела. Трава — серая, жёсткая, колючая — завяла на глазах, превратилась в труху, рассыпалась в прах. Кости, лежащие рядом, покрылись трещинами, стали хрупкими, как лёд, и раскрошились от малейшего прикосновения ветра.

Ирис залила рану мазью — густой, чёрной, пахнущей южными травами и чем-то ещё, сладковатым, приторным, почти тошнотворным, — и замотала чистыми тряпицами, оторванными от подола рубахи. Её пальцы двигались быстро, уверенно, без лишних движений — как у человека, который делал это тысячи раз и знал, что каждое лишнее движение может стоить жизни.

— Отнесите это к частоколу, — сказала Ирис одному из воинов, который помогал ей. — Не трогайте голыми руками. Заверните в шкуру. Распад ещё жив. Он может убить.

Воин кивнул — коротко, резко, как отдают честь, — завернул осколок в шкуру и выбежал из лазарета.

V

Ирис перевязала рану воина — залила её мазью, замотала чистыми тряпицами — и перешла к следующему. И следующему. И следующему.

Эйнар помогал ей — держал раненых, подавал воду, разрезал тряпицы на бинты, успокаивал тех, кто боялся, что умрёт. Он не лечил — он просто был рядом. И этого, наверное, было достаточно.

Он смотрел на её руки — тонкие, бледные, с обломанными ногтями. Они двигались быстро, уверенно, без лишних движений — как у человека, который делал это тысячи раз и знал, что каждое лишнее движение может стоить жизни. Он смотрел на её лицо — бледное, измождённое, с тёмными кругами под глазами — и думал о том, что она, наверное, никогда не отдыхала. Даже в Ордене, когда другие ученики спали, она сидела над книгами, запоминая названия трав, дозировки, способы наложения швов. Даже в Пустоте, когда другие воины праздновали победу, она перевязывала раны и утешала умирающих.

Через час, когда они закончили с воинами, Ирис подошла к Стражам.

Они лежали в дальнем конце кости, отдельно от остальных, прикованные к костям цепями из позвонков, которые скрежетали при каждом движении. Их доспехи были покрыты трещинами — глубокими, чёрными, из которых всё ещё сочилась пыль. Их гладкие, бледные маски без глаз смотрели в потолок — чёрный, костяной, бесконечный, — и в этом взгляде, в этом отсутствии взгляда, было что-то, от чего Эйнару захотелось отступить на шаг.

— Ты не можешь их лечить, — сказал он, хватая её за руку. — Они — враги. Они пришли убивать. Они убили твоих пациентов. Они убили детей, которые прятались в норах. Они не заслуживают твоей помощи.

Его голос был жёстче, чем он хотел. Громче. Требовательнее. Он сам не ожидал от себя такой злости. Но внутри, под рёбрами, пульсировало что-то горячее, липкое, похожее на гнев. Гнев на Стражей за то, что они сделали. Гнев на Ирис за то, что она не чувствует этого гнева. Гнев на себя за то, что он не может её остановить.

Ирис высвободила руку. Её пальцы оставили на его запястье красные полосы — следы ногтей, которые впились в кожу.

— Дело не в заслугах, — ответила она, и в её голосе появились новые нотки — не страх, не усталость, а что-то другое, похожее на спокойную, холодную решимость. — Дело в том, что если я не вылечу их — они умрут. А если они умрут — их доспехи рассыплются в пыль. А если доспехи рассыплются — мы не сможем их изучить. Не узнаем, где у них слабые места. Не поймём, как с ними бороться. Гарм хочет убивать их — я хочу понять их.

Она говорила спокойно, ровно, как будто объясняла ребёнку, почему нельзя трогать горячую печь. И это спокойствие, эта ровность, эта уверенность — они бесили его ещё больше.

— А если они очнутся и нападут? — спросил он. — Если они убьют тебя? Если они сбегут и приведут других?

— Тогда ты убьёшь их, — сказала Ирис, и в её голосе появились новые нотки — не страх, не усталость, а что-то другое, похожее на спокойную, холодную решимость. — Ты — охотник. Ты умеешь убивать. Ты убьёшь их раньше, чем они успеют сделать мне больно. Я верю в тебя. Верь и ты в меня.