Светлана Дроздова – Легенда о Зеркальном королевстве. Книга 3 (страница 12)

Она опустилась на колени рядом со Стражем, который лежал ближе всех — его левая нога была раздроблена упавшим ребром, из трещин в доспехе текла пыль, серая, маслянистая, поющая. Ирис протянула руку к его ноге — и в этот момент вход в лазарет откинулся.

VI

На пороге стоял Гарм.

Его единственный глаз — светлый, почти бесцветный, с точечным зрачком — скользнул по лазарету, по раненым воинам, по их перевязанным ранам, по их лицам, на которых застыло облегчение, и остановился на Ирис. На её руке, протянутой к Стражу. На её пальцах, которые уже почти касались чёрного, маслянистого обсидиана.

За его спиной стояли воины — десять, пятнадцать, двадцать. С топорами, с копьями, с ножами. Их лица были бледными, глаза — расширенными. Они смотрели на Ирис, и в их взглядах было непонимание. Как можно лечить врага? Как можно тратить на него воду, мазь, время? Как можно не ненавидеть того, кто убил твоего брата, твоего отца, твоего сына?

— Что ты делаешь, женщина? — спросил Гарм, и голос его был тихим, спокойным, но в этом спокойствии было что-то, от чего Эйнару захотелось закрыть уши. То спокойствие, которое бывает перед смертельным ударом, когда человек уже выбрал жертву и не сомневается в своём выборе.

— Лечу, — ответила Ирис, не оборачиваясь. — Как видите. Перевязываю раны. Останавливаю кровь. Снимаю боль. Делаю то, чему меня учили в Ордене. То, что умею. То, что должна.

— Ты лечишь врагов, — сказал Гарм, делая шаг вперёд. — Тех, кто убил моих воинов. Тех, кто пытался убить моих детей. Тех, кто служит Наблюдателю. Ты тратишь на них мазь, которая досталась нам кровью. Ты тратишь на них воду, которой не хватает моим людям. Ты тратишь на них время, которое могла бы потратить на тех, кто заслуживает жизни.

Его голос становился громче с каждым словом. Тяжелее. Злее.

— Я приказал добить их! — крикнул он. — Выставить их головы на колья! Показать Наблюдателю, что мы не боимся! А ты... ты ослушалась моего приказа! Ты предала мою волю! Ты — чужая! Ты — не Дитя Бурь! Ты не имеешь права здесь приказывать!

Он подошёл к Ирис, остановился в двух шагах. Его костяная пясть скрежетнула — позвонки заскрежетали друг о друга, издав тот самый сухой, тоскливый звук, который Эйнар уже научился узнавать. Его единственный глаз смотрел прямо в душу, в самую глубину, где даже дар не мог найти отражения.

— Ты предательница, — сказал он. — Ты заслуживаешь смерти.

VII

Ирис поднялась с колен, опираясь на посох. Её левая нога болела — она поморщилась, но не застонала. Никогда не показывала слабости. Даже сейчас. Даже когда думала, что он не видит. Она смотрела на Гарма, и в её глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками на белках — не было страха. Была усталость. И спокойствие.

— Мёртвые не станут слушать твои приказы, вождь, — сказала она, и голос её был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. Потому что она видела её слишком много раз. Свою и чужую. И поняла, что страх не защищает. Он только отнимает силы. — А эти бойцы могут нам пригодиться. Не сегодня — завтра. Или через месяц. Или через год. Когда Наблюдатель пошлёт новых Стражей. Когда мы будем знать, куда бить. Когда мы сможем защитить твой лагерь не кровью — знанием.

Она говорила спокойно, ровно, как будто не замечала воинов за спиной Гарма, не слышала их угрожающего рычания, не видела их оружия, направленного на неё.

— Ты лжёшь, — сказал Гарм, и в его голосе появились новые нотки — не гнев, не ярость, а что-то другое, похожее на сомнение. — Ты хочешь спасти их. Потому что ты — целительница. Потому что ты не можешь смотреть, как кто-то умирает, даже если этот кто-то — враг. Ты слабая. Ты не годишься для Пустоты.

— Я выжила в Пустоте дольше, чем любой из твоих воинов, — ответила Ирис. — Я прошла через прах, через осколки, через чёрную воду. Я видела Мельницу. Я слышала песнь пыли. Я не сломалась. Я не исчезла. Я здесь. Я стою перед тобой. И я говорю тебе: если ты убьёшь этих пленных — ты убьёшь не их. Ты убьёшь возможность понять врага. А без понимания — нет победы. Есть только смерть.

Гарм замер. Его единственный глаз сузился, пальцы сжали костяную пясть так, что позвонки заскрежетали, издав тот самый сухой, тоскливый звук, от которого у Эйнара заныли зубы.

— Ты смеешь учить меня, женщина? — прошипел он. — Ты, чужая, которая пришла с запада, которая не знает наших законов, которая не чтит наших традиций? Ты смеешь говорить мне, что делать с моими пленниками, на моей земле, в моём лагере?

— Смею, — ответила Ирис, не отводя взгляда. — Потому что если я не скажу — никто не скажет. Потому что если я промолчу — ты убьёшь их. А если ты убьёшь их — ты потеряешь шанс узнать, кто послал их. Зачем. Почему. И когда они придут снова.

— Я знаю, кто послал их, — сказал Гарм. — Наблюдатель. Тот, кто сидит в центре Мельницы. Тот, кто перемалывает память в пыль. Тот, кто послал Стражей, чтобы забрать пустого. Я знаю это. Мне не нужны пленные, чтобы это знать.

— А ты знаешь, как их остановить? — спросила Ирис. — Ты знаешь, где у них слабые места? Ты знаешь, почему их копья несут Распад, а их доспехи — нет? Ты знаешь, можно ли использовать их оружие против них же? Ты знаешь, можно ли пройти туда, куда они пришли, и не рассыпаться в прах?

Гарм молчал. Его единственный глаз смотрел на Ирис, и в этом взгляде, в этом светлом, почти бесцветном взгляде, было что-то, от чего Эйнару стало холодно. Не гнев. Не ярость. Понимание. Она была права. Он знал, что она права. И это бесило его больше, чем любой спор.

Воины за его спиной зашевелились. Кто-то опустил копьё. Кто-то убрал нож в ножны. Кто-то покачал головой и отошёл в сторону. Они не понимали её слов, но они чувствовали её правоту. И это было страшнее любого оружия.

Часть третья: Глаза Пустоты

VIII

Эйнар шагнул вперёд, встал между Гармом и Ирис. Его лицо было спокойным — не бесстрастным, а спокойным. Как у человека, который уже всё решил и не собирается отступать. Его рука лежала на рукояти ножа — обсидианового, чёрного, почти не блестящего, — но он не вытащил его. Не угрожал. Просто стоял.

— Она права, — сказал он, и голос его был низким, надтреснутым, но твёрдым. — Пленные нужны. Не для мести — для знания. Мы не знаем врага. Мы знаем только, что он силён. Что он быстр. Что он несёт Распад. Но мы не знаем, почему его доспех трескается от удара в сустав. Почему его копьё несёт смерть, а его тело — нет. Почему он пришёл сейчас, а не раньше. Почему он отступил, когда мы убили троих. Стражи — не воины. Они — инструменты. Как я. Как Ирис. Как ты. Мы должны понять, как они работают, чтобы сломать их.

Он говорил медленно, чётко, как человек, который взвешивает каждое слово. Его голос не дрожал. Его руки не дрожали. Только дар внутри пульсировал — ровно, спокойно, в такт его сердцу.

Гарм повернулся к нему. Его единственный глаз смотрел прямо в душу, в самую глубину, где даже дар не мог найти отражения.

— Ты защищаешь её, пустой? — спросил он. — Ты, который видел Мельницу, который говорил с Наблюдателем, который знает, что такое пустота? Ты защищаешь ту, кто лечит врагов? Ту, кто предаёт нас?

— Я защищаю не её, — ответил Эйнар. — Я защищаю будущее. Наше будущее. Твоих воинов, твоих детей, твоих старейшин. Если мы убьём этих пленных — мы ничего не узнаем. А если мы не узнаем — мы проиграем следующую битву. И следующую. И следующую. Пока от лагеря не останется только пыль. Пыль, которая поёт. Пыль, которую ты боишься. Пыль, которую ты ненавидишь.

Гарм замер. Его единственный глаз расширился, зрачок сузился до точки. Он смотрел на Эйнара, и в этом взгляде — в этом светлом, почти бесцветном взгляде — было что-то, чего Эйнар не видел раньше. Не гнев, не ярость, не страх. Признание. Гарм признавал в нём равного. Не чужака, не пророка, не пустого — равного.

— Ты изменился, — сказал Гарм. — Твои глаза стали глубже за эту ночь. В них появилось то, чего не было раньше. Власть. Ты говоришь, и я слушаю. Я не хочу слушать, но я слушаю. Это страшно.

Он помолчал, провёл костяной пястью по лицу — позвонки скрежетнули, оставляя на коже красные полосы.

— Хьялмар сказал мне, что ты разговаривал со Стражами, — продолжал Гарм. — Ночью. Когда все спали. Ты пришёл к ним, сел рядом, говорил. Они ответили. Они не отвечают никому. Даже моим старейшинам. Даже Сайге. А тебе ответили. Почему?

— Потому что я — пустой, — ответил Эйнар. — Они узнали во мне то, что ищут. Ключ. Того, кто может открыть Дверь. Того, кто может войти в Мельницу и не рассыпаться.

— И что они сказали тебе? — спросил Гарм, и в его голосе появились новые нотки — не гнев, не ярость, а что-то другое, похожее на любопытство.

— Что они уже мертвы, — ответил Эйнар. — Что их тела превратились в пыль. Их души — в песок. Их имена забыты. Что они — инструменты. Как я. Как Ирис. Как ты. Только у меня есть выбор. А у них — нет.

Гарм молчал. Долго. Так долго, что Эйнар начал считать удары своего сердца — раз, два, три, четыре, пять.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Пленные останутся в живых. Но они будут в цепях. В костяных цепях, которые не разбить даже их копьями. Они будут голодать. Они будут жаждать. Они будут молить о смерти. И если они умрут — я прикажу выбросить их тела за частокол, чтобы пыль забрала их. Не будет им ни могилы, ни памяти, ни имени.