Светлана Дроздова – Легенда о Зеркальном королевстве. Книга 3 (страница 13)

— Согласен, — сказал Эйнар.

— И ещё, — сказал Гарм, поворачиваясь к Ирис. — Ты будешь лечить их только после того, как вылечишь всех моих воинов. Только после того, как напоишь водой всех моих детей. Только после того, как накормишь всех моих старейшин. Если кто-то из моих людей умрёт, потому что ты тратила время на врага — я лично перережу тебе горло. Медленно. С наслаждением. Ты поняла, женщина?

— Поняла, — ответила Ирис, не отводя взгляда.

Гарм развернулся и вышел из лазарета, волоча костяную пясть, оставляя на земле глубокие, чёрные царапины. Волкодавы — за ним. Воины — за ними. Через минуту они исчезли в темноте, между костями, между черепами, между пустотой.

Эйнар и Ирис остались одни.

IX

Ирис опустилась на колени рядом со Стражем, и её руки — тонкие, бледные, с обломанными ногтями — начали ощупывать его доспех в поисках щели, где броня была тоньше всего, где можно было добраться до тела — или до того, что его заменяло. Страж не двигался. Его гладкая, бледная маска без глаз смотрела в потолок, и в этом взгляде, в этом отсутствии взгляда, было что-то, от чего Эйнару захотелось отвести глаза.

Эйнар сел на корточки рядом, смотрел, как она работает. Её пальцы скользили по чёрному, маслянистому обсидиану, и там, где они касались, обсидиан начинал светиться — слабым, голубоватым светом, похожим на свет тех искр, которые мелькали в тумане, в осколках первозеркала, в глубине чёрной воды. Свет пульсировал в такт её дыханию, в такт её сердцу, в такт песне пыли, которая всё ещё звучала где-то на границе слышимости, тихая, далёкая, но живая.

— Ты не должен был этого делать, — сказала она, не оборачиваясь. — Защищать меня перед Гармом. Рисковать своей жизнью. Рисковать нашим шансом дойти до Стены.

Её голос был тихим, почти шёпотом, но в тишине лазарета он прозвучал отчётливо, как удар колокола.

— Должен, — ответил он, садясь на шкуру рядом. — Ты — моя тень. Пока ты рядом — я есть. Пока ты жива — я не исчез. Если ты умрёшь — я рассыплюсь в прах. Не сразу — медленно. Как рассыпаются кости под тяжестью времени. Но я рассыплюсь. Потому что некому будет помнить моё лицо. Не для кого будет говорить. Не зачем будет идти.

Она не ответила. Только кивнула — коротко, резко, как отдают честь, — и продолжила ощупывать доспех Стража. Её пальцы двигались медленно, осторожно, как у человека, который боится разбудить спящего зверя.

— Они живые, — сказала она. — Не такие, как мы, но живые. Их доспехи — это не броня. Это их кожа. Их тело. Их память. Если я смогу понять, как она устроена — я смогу понять, как её ломать. Или как её использовать.

— Использовать? — переспросил Эйнар.

— Да, — ответила она. — Их копья несут Распад. Их доспехи — нет. Если мы сможем отделить копьё от доспеха — мы сможем использовать Распад как оружие. Против Стражей. Против Наблюдателя. Против самой Мельницы.

Она замолчала. Эйнар сидел, глядя на неё, и думал о том, что эта девушка — хрупкая, бледная, с больной ногой и тёмными кругами под глазами — была сильнее любого воина в этом лагере. Потому что она не боялась. Потому что она видела то, чего не видели другие. Потому что она знала, что знания — это оружие, а смерть — это не конец, а переход.

X

Страж зашевелился. Его маска — гладкая, бледная, без черт — повернулась к Ирис, и из глубины, из пустоты, из ожидания, раздался голос. Низкий, скрипучий, как старая, проржавевшая петля, но в этом голосе слышалось что-то, чего Эйнар не ожидал. Не угроза — усталость.

— Ты не похожа на других, — сказал Страж. — Ты — не пустая. Ты слышишь. Ты чувствуешь. Ты знаешь, что такое боль. Почему ты помогаешь нам?

— Потому что я — целительница, — ответила Ирис, не отрывая рук от его доспеха. — Потому что я не могу смотреть, как кто-то умирает, даже если этот кто-то — враг. Потому что если я пройду мимо — я перестану быть собой.

— Ты слабая, — сказал Страж. — Слабость убьёт тебя. Как убила нас.

— Может быть, — ответила Ирис. — Но я умру не от слабости. Я умру от того, что сделала выбор. А вы? Вы сделали выбор? Или вам не дали?

Страж молчал. Долго. Так долго, что Эйнар начал считать удары своего сердца — раз, два, три, четыре, пять.

— Нам не дали, — сказал он наконец. — Нас сделали. Мы не рождались — нас создавали. В чёрных зеркальных залах, под Мельницей, из пыли и памяти. Нам не дали имён. Не дали лиц. Не дали выбора. Мы — инструменты. Как ты сказала.

— Тогда, может быть, вы заслуживаете не смерти, а свободы, — сказала Ирис, и в её голосе появились новые нотки — не жалость, не сострадание, а что-то другое, похожее на надежду. — Или хотя бы права выбрать, как умереть.

Страж не ответил. Только его маска — гладкая, бледная, без черт — слегка повернулась к Эйнару, и в этом повороте, в этом отсутствии лица, было что-то, от чего Эйнару стало холодно. Не угроза — узнавание. Страж узнал в нём то, что искал. Ключ. Того, кто может открыть Дверь.

— Ты — Ключник, — сказал Страж. — Ты можешь войти в Мельницу и не рассыпаться. Ты можешь остановить её. Или запустить навсегда. Наблюдатель ждёт тебя. Он ждал долго. Очень долго. Думал, уже не дождётся. Но ты пришёл. Теперь он знает, что ты здесь. И он пошлёт новых Стражей. Сильнее. Быстрее. Беспощаднее. Они не отступят. Они не уйдут. Они заберут тебя. Или умрут.

— А вы? — спросил Эйнар. — Вы умрёте?

— Мы уже мертвы, — ответил Страж, и в его голосе появились новые нотки — не страх, не усталость, а что-то другое, похожее на смирение. — Наши тела превратились в пыль. Наши души — в песок. Наши имена забыты. Мы — инструменты. Как ты. Как твоя женщина. Как Гарм. Только у тебя есть выбор. А у нас — нет.

Страж замолчал. Эйнар сидел, глядя на него, и чувствовал, как дар внутри пульсирует — ровно, спокойно, в такт его сердцу. Не видение — понимание. Он понимал, что этот Страж не враг. Он был таким же, как он — жертвой. Жертвой дара, которого не просил. Жертвой судьбы, которую не выбирал. Жертвой пустоты, которая смотрела на него из каждого отражения, из каждой тени, из каждой капли воды.

Часть четвёртая: Разговор у костра

XI

К вечеру лагерь пришёл в себя.

Костры снова зажглись, мясо зашипело на вертелах, воины заговорили — тихо, осторожно, как после похорон, когда каждое слово может разбередить свежую рану, но молчать уже невозможно. Но в их голосах, в их взглядах, в их жестах было что-то новое. Не уважение — принятие. Они перестали смотреть на Эйнара как на чужого. Как на врага. Как на пустое место. Теперь они смотрели на него как на одного из них. Не Дитя Бурь — но того, кто выдержал то, что выдерживают не все. Того, кто не сломался. Того, кто не убежал.

Гарм сидел у своего костра — не в тронном черепе, а на открытом месте, между двумя огромными рёбрами, которые сходились вверху, образуя естественную арку. Рядом с ним, положив голову на лапы, лежали волкодавы. Их жёлтые глаза смотрели на огонь, и в их глубине, в этой желтизне, отражалось пламя — красное, живое, тёплое.

Эйнар и Ирис сидели у другого костра, в стороне от основного лагеря, между двумя невысокими черепами, которые когда-то были зверями, а теперь стали просто камнями — серыми, гладкими, безликими. Пламя трещало, искрилось, пахло дымом и смолой, и этот запах напоминал Эйнару о лесе, о хижине, о жизни, которая была до.

— Ты думаешь, Гарм простит тебя? — спросил Эйнар, глядя на огонь.

— Не простит, — ответила Ирис, отрезая кусок вяленого мяса ножом. — Но он не убьёт. Пока я нужна. Пока я лечу его воинов. Пока я знаю то, чего не знают его старейшины. Я — инструмент. А инструменты не убивают, пока они острые.

Она говорила спокойно, ровно, как будто не замечала, что её руки дрожат. Как будто не замечала, что на её губах запеклась кровь — не чужая, своя. Она прикусила губу, когда Гарм кричал на неё. Не от страха — от гнева. Она не показывала этого Гарму. Но сейчас, в темноте, у костра, её лицо стало усталым, почти беззащитным.

— Ты говоришь как Агата, — сказал он. — Твой учитель. Та, кто назвала тебя инструментом.

— Агата была права, — ответила Ирис, и в её голосе появились новые нотки — не горечь, не сожаление, а что-то другое, похожее на принятие. — Я — инструмент. Но инструмент, который сам выбирает, для чего его использовать. Я лечу не потому, что приказали. Я лечу, потому что не могу иначе. Потому что если я пройду мимо раненого — он умрёт. А если он умрёт — его тень исчезнет. А если тень исчезнет — его память станет пылью. А пыль... пыль поёт. И я не хочу, чтобы она пела.

Она замолчала, глядя на огонь. Эйнар смотрел на неё и думал о том, что она, наверное, никогда не отдыхала. Даже сейчас, когда лагерь затих, а раненые уснули, она сидела, сжимая в руке нож, и смотрела на пламя, как будто ждала, что оно даст ей ответы. Или силы. Или хотя бы покой.

XII

К костру подошёл мальчик с угольными глазами. Он был без посоха, без ножа, без тени — нет, тень у него была, длинная, чёрная, правильная, но она казалась тоньше, чем обычно, как будто мальчик стал меньше за эту ночь. Старше. Усталее.

— Гарм прислал меня, — сказал он, не здороваясь. — Он сказал передать: «Завтра на рассвете вы уходите. К Стене. К Буре. К Двери. Не возвращайтесь. Или возвращайтесь, но уже не людьми».

— Скажи ему, что мы поняли, — ответил Эйнар.

Мальчик не ушёл. Стоял, смотрел на огонь, и его угольные глаза отражали пламя — красное, живое, тёплое.