Светлана Дроздова – Легенда о Зеркальном королевстве. Книга 3 (страница 15)

Слишком тихо.

Тишина не была пустой — она была наполненной. Наполненной ожиданием. Как перед грозой, когда воздух становится тяжёлым, как мокрая овчина, и даже ветер затихает, боясь нарушить хрупкое, первозданное спокойствие, которое может лопнуть в любой момент, и тогда мир содрогнётся от удара, который никто не сможет предсказать. Эйнар лежал, чувствуя эту тишину кожей, затылком, самой глубиной, где жил его дар. Дар молчал — не пульсировал, не требовал отражений, не показывал картинок. Он просто был. Как второе сердце, которое замерло в ожидании, не решаясь сделать следующий удар.

Эйнар сел, опираясь на здоровую руку. Левая рука, перевязанная свежей тряпицей, почти не болела. Только лёгкое, едва заметное напряжение в запястье напоминало о том, что ещё недавно здесь была открытая рана, гной, воспаление. Мазь Ирис сделала своё дело. Или его тело наконец вспомнило, как заживать по-человечески. Или пустота, которая жила внутри него, перестала требовать крови.

Он пошевелил пальцами — они гнулись легко, почти безболезненно. Хорошо.

Ирис не было рядом. Её шкура была пуста, плащ — изодранный, тёмно-синий с серебряной нитью — аккуратно сложен в углу. Фляга с водой и маленький мешочек с сушёными травами лежали рядом. Эйнар потрогал мешочек — внутри что-то шуршало, сухо, как старая, высохшая бумага. Полынь. Зверобой. Что-то ещё, южное, незнакомое, что не росло в этих местах. Трава, которую Агата дала Ирис перед тем, как отправить в Пустость. «Это поможет тебе не забыть, кто ты», — сказала тогда Агата. Ирис не забыла. Но иногда, особенно по ночам, когда она спала и её лицо становилось спокойным, почти беззащитным, Эйнару казалось, что она помнит слишком много. Слишком больно. Слишком тяжело.

Он не знал, куда она ушла. Но чувствовал — недалеко. Потому что если бы она ушла далеко, он бы исчез. Или не исчез, но стал бы другим. Более пустым. Более тихим. Более мёртвым.

Он поднялся, натянул сапоги — отцовы, старые, потрескавшиеся, но ещё державшие тепло. Поправил колчан, сбившийся набок. Стрелы тихо звякнули друг о друга — сухой, металлический звук, который показался ему неестественно громким в этой тишине. Лук был на плече. Нож — на поясе, в ножнах из берёсты. Всё было на месте.

Он проверил тетиву — тугая, без слабины. Провёл пальцем по лезвию ножа — острый, не затупился. Проверил стрелы — четырнадцать. Три кривые, но других нет. Привычка, выработанная годами одиночества, когда любое движение в темноте могло стать последним, если рядом затаился хищник. Но сегодня хищников не было. Была только тишина. И ожидание.

Он вышел из кости и остановился.

Лагерь был почти пуст.

II

Костры догорели — только редкие, тлеющие угли разбрасывали вокруг слабый, красноватый свет, который не разгонял тьму, а только подчёркивал её. Шкуры у входов в костяные норы были задёрнуты. Никто не сидел у костров, не чистил оружие, не ел, не пил, не разговаривал. Даже волкодавы исчезли — только редкие, чёрные тени мелькали вдали, между рёбер, между черепами, между пустотой. Тени двигались быстро, беспокойно, как звери, которые чуют запах крови, но не знают, откуда он идёт.

Ветер дул с востока — холодный, сухой, пустой. Он приносил запах металла и пустоты. Но не запах крови. Не запах дыма. Не запах смерти. Только пустоту. Эйнар вдохнул этот воздух, и в лёгких защипало — не от холода, от того, что воздух был слишком чистым. Слишком прозрачным. Слишком мёртвым. Таким воздухом дышат в местах, где не осталось ничего живого. Ни людей, ни зверей, ни даже пыли, которая поёт. Только пустота. И ожидание.

Эйнар прошёл мимо лазарета — временной кости, которую Гарм выделил для раненых. Внутри было темно, тихо, но он услышал дыхание. Много дыханий — ровных, глубоких, спокойных. Раненые спали. Или уже не спали, а лежали с открытыми глазами, глядя в потолок, и ждали. Чего? Смерти? Исцеления? Чуда? Эйнар задержался у входа, прислушался. Дыхание было ровным, но неглубоким — как у зверей, которые затаились в норе и ждут, когда опасность минует. Он узнал некоторые голоса — Хьялмара, который стонал во сне, мальчика с угольными глазами, который бормотал что-то на незнакомом языке, старейшины, который кашлял глухо, надрывно, как кашляют перед смертью. Он хотел войти, проверить, всё ли в порядке, но не вошёл. Не имел права. Он был не целителем. Он был пророком. А пророк не лечит раны — он видит смерть.

Он прошёл мимо.

III

Он направился к южному частоколу — туда, где вчера рухнуло ребро, где пыль пела громче всего, где он метал копьё в основание кости, где дар показывал ему путь. Там, за частоколом, лежали трупы Стражей — трое под обрушенным ребром, двое на подступах, один у северной стены, куда его загнали воины Гарма и забили насмерть копьями, целясь в суставы. Тела должны были быть там. Их доспехи — чёрные, маслянистые, блестящие — должны были ещё светиться тем слабым, голубоватым светом, который исходил из трещин, из ран, из пустоты. Но сегодня их не было.

И воинов не было.

Эйнар остановился, прислушался. Тишина стала ещё плотнее, ещё тяжелее. Он закрыл глаза, пытаясь почувствовать даром, что случилось. Дар молчал. Только пустота. Только тьма. Только ожидание.

— Они ушли, — сказал чей-то голос сзади. Тихий, детский, но не по-детски спокойный.

Эйнар обернулся. Мальчик с угольными глазами стоял в трёх шагах, опираясь на посох — тот самый, чёрный, с набалдашником из позвонка. Его лицо было бледным, почти прозрачным, под глазами залегли глубокие тени — он не спал всю ночь. Или спал, но сны не давали ему покоя. Его тень — длинная, чёрная, правильная — лежала на земле, пересекаясь с тенью Эйнара, короткой, бледной, почти невидимой. Сегодня тень мальчика казалась тоньше, чем обычно, как будто он стал меньше за эту ночь. Старше. Усталее.

— Кто? — спросил Эйнар. — Гарм? Воины?

— Все, — ответил мальчик. — Гарм повёл их на охоту. На юг. По следам Стражей. Он сказал, что они не вернутся, пока не убьют последнего из тех, кто напал на лагерь. Он сказал, что это — месть. Что кровь требует крови. Что если они не убьют врагов сейчас — враги вернутся и убьют их завтра. Он говорил это стоя на черепе, подняв костяную пясть над головой, и его единственный глаз горел так, что я испугался. Я никогда не видел его таким. Даже когда волкодавы рвали пленных. Даже когда он казнил предателей. Он был... другим. Как будто пустота заглянула в него, и он заглянул в пустоту. И они договорились.

Он помолчал, потом добавил тише, почти шёпотом:

— Он сказал, что ты — пророк. Что ты должен остаться. Потому что если он умрёт — ты должен будешь сказать его воинам, кто следующий вождь. Или что следующего вождя не будет. Или что будет, но не сейчас. Я не понял. Я только запомнил. И передаю тебе.

Мальчик говорил, и его голос дрожал — не от страха, от холода. Или от того, что он слишком долго молчал и теперь не мог остановиться. Слова вырывались из него, как вода из прорванной плотины, — быстро, беспорядочно, почти бессмысленно. Эйнар слушал, и в затылке пульсировало — не видение, предчувствие. Странное, тяжёлое, липкое, как смола. Гарм ушёл. Увёл почти всех воинов. В лагере остались только раненые, дети, старейшины, Ирис и он. И пленные. Если Стражей, которые напали вчера, было семеро, а убили троих, и двое отступили, значит, осталось двое. Гарм и его воины пошли убивать их. Или быть убитыми. Эйнар не знал. Дар молчал.

— Где пленные? — спросил он. — Те двое, которых мы захватили? Кого лечила Ирис?

Мальчик посмотрел на него. В его угольных глазах — глубоких, чёрных, без единого светлого пятна — мелькнуло что-то, похожее на удивление. Или на страх. Или на то и другое вместе.

— Их бросили в яму, — ответил он. — Ту, что у северной стены. Ту, где раньше держали псов перед боем. Гарм сказал, что они будут ждать его возвращения. А если он не вернётся — они будут ждать вечно. Или умрут от голода. Или рассыплются в прах. Какая разница?

Он развернулся и пошёл прочь, не прощаясь. Его тень — длинная, чёрная, правильная — упала на землю, пересеклась с тенью Эйнара, короткой, бледной, почти невидимой, и в этом пересечении, в этой черноте, было что-то, от чего Эйнару стало холодно. Он смотрел вслед мальчику, и внутри, под рёбрами, пульсировало что-то — не дар, не страх, а что-то другое, похожее на тоску. Тоску по дому, которого не было. По лесу, который он покинул. По матери, которая плакала, но не защитила. По отцу, который молчал, но любил.

Он вспомнил, как отец учил его ходить по лесу бесшумно. «Лес слышит всё, — говорил отец. — Каждый твой шаг, каждый вздох, каждый скрип кожи на сапогах. Лес не прощает глупцов. Лес кормит только тех, кто становится его частью». Эйнар стал частью леса много лет назад. Он двигался между деревьями так же бесшумно, как ветер, и так же незаметно, как тень. Он знал каждую тропу, каждую ложбину, каждое место, где можно спрятаться или устроить засаду. Но здесь, в Пустоте, лес кончился. Остались только кости, черепа, пыль. И он не был частью этого места. Он был чужим. Пустым. Тем, у кого нет отражения.

IV

Эйнар пошёл к северной стене.

Лагерь был пуст, но не мёртв. Он дышал — неглубоко, осторожно, как раненый зверь, который затаился в норе и ждёт, когда охотник уйдёт. Из костяных нор доносились приглушённые звуки — шёпот, всхлипы, редкие, отрывистые стоны. Люди боялись выходить. Они не знали, вернутся ли воины. Не знали, придут ли новые Стражи. Не знали, увидят ли завтрашний рассвет.