Светлана Дроздова – Легенда о Зеркальном королевстве. Книга 3 (страница 8)

Эйнар смотрел на них, и внутри, под рёбрами, дар пульсировал — не видение, предчувствие. Тяжёлое, липкое, как смола. Они не вернутся. Не все. Может быть, никто.

Часть третья: Осада

VII

Стражи не стали ждать, пока воины перелезут через частокол.

Они атаковали сами.

Это произошло так быстро, что Эйнар не успел моргнуть. Один миг — они ещё стояли в двадцати шагах, неподвижные, как статуи, как изваяния, как память, которая застыла во времени. Следующий — они уже были у частокола, перепрыгивая через колья, как перепрыгивают через ручей, даже не замечая препятствия. Их копья сверкали в сером свете — нет, не сверкали, потому что обсидиан не давал бликов, но двигались так быстро, что казались чёрными молниями, рассекающими воздух без звука, без свиста, без предупреждения.

Хьялмар встретил первого Стража ударом посоха в грудь. Удар был сильным — Эйнар слышал, как посох загудел, как застонала кость, как заскрежетали позвонки. Страж даже не покачнулся. Его доспех поглотил удар, как вода поглощает камень, как песок поглощает кровь, как время поглощает память. Тогда Хьялмар ударил снова — на этот раз в сустав между наплечником и нагрудником, туда, где обсидиановая пластина была тоньше, где под ней угадывалась плоть — или то, что её заменяло.

Страж дёрнулся. Его копьё, занесённое для удара, замерло в воздухе. Голова — гладкая, бледная маска без глаз — повернулась к Хьялмару, и в этом повороте было что-то, от чего Эйнару захотелось закричать. Не угроза — удивление. Страж удивился. Он не ожидал, что его ударят. Не ожидал, что его ранят. Не ожидал, что противник окажется таким настойчивым.

Хьялмар не стал ждать, пока Страж опомнится. Он ударил снова — в то же место, в ту же щель, с той же силой. Посох вошёл в доспех на палец, на два, на три. Из щели потекла не кровь — пыль. Серая, маслянистая, поющая. Пыль вытекала из раны, как вытекает вода из пробитого кувшина, и с каждым мгновением Страж становился меньше, бледнее, тише. Потом он рассыпался. Не умер — рассыпался. Как рассыпается старая, высохшая кость, которую сдавили слишком сильно. На месте Стража осталась только груда пыли, чёрный, маслянистый доспех, который тут же начал плавиться, стекать в землю, исчезать, и слабый, голубоватый свет, который пульсировал секунду, другую, третью, а потом погас.

— Видели?! — крикнул Хьялмар, поднимая посох над головой. — Их можно убить! Бейте в суставы! Только в суставы!

Воины закричали — не от страха, от ярости, от надежды. Они бросились на Стражей, рубя, коля, ударяя, пытаясь найти ту самую щель, ту самую брешь, ту самую слабость, которая превратит чёрного, блестящего великана в груду пыли и праха.

Но Стражей было семеро. А воинов — десяток. И каждый Страж был сильнее любого воина. Быстрее. Живучее. Беспощаднее.

VIII

Эйнар смотрел на бой и не мог двинуться с места.

Дар молчал. Не показывал ни будущего, ни прошлого, ни настоящего. Только пустоту. Только тьму. Только лица без лиц, которые смотрели на него оттуда, из-за частокола, из пыли, из смерти. Он сжимал в руке лук, и пальцы его — правой, здоровой, и левой, перевязанной — побелели от напряжения. Стрелы были в колчане. Четырнадцать. Три кривые, но других нет. Но стрелять было бесполезно — стрелы отскакивали от доспехов, не причиняя вреда, только раздражая Стражей, привлекая их внимание, подставляя его под удар.

Ирис стояла рядом, опираясь на посох, и её лицо было бледным, почти прозрачным в этом сером, полуденном свете. Под глазами залегли глубокие тени, губы потрескались, и на левой щеке всё ещё виднелась тонкая, серебристая полоска — след от ножа, который почти затянулся, но оставил после себя странный, светящийся шрам. Она смотрела на бой, и в её глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками на белках — горел не страх. Расчёт. Она искала слабые места, запоминала движения, считала удары.

— Они не бесконечны, — сказала она тихо, почти шёпотом, чтобы не привлекать внимания. — Их семеро. Двоих уже убили. Пятеро осталось. Но воины устают. А они — нет. Если мы не придумаем что-то ещё — лагерь падёт.

— Что ты предлагаешь? — спросил Эйнар, не отрывая взгляда от боя.

— Обрушить на них кости, — ответила она. — То самое ребро, которое ты спас вчера. Оно треснуло, когда упал шатёр. Ещё один удар — и оно рухнет. Если направить его падение на Стражей — мы сможем зажать их между костями. Или раздавить. Или хотя бы задержать.

Эйнар посмотрел туда, куда она указывала. Ребро — огромное, чёрное, с глубокими трещинами, которые появились после вчерашнего «звенящего часа», — нависало над южной частью лагеря, как гигантская дуга, как мост, который вот-вот рухнет. Под ним, прямо сейчас, дрались трое воинов с одним из Стражей. Отчаянно, безнадёжно, но дрались.

— Как? — спросил он. — Как мы заставим его рухнуть? Оно весит тонны. Нужно что-то тяжёлое. Очень тяжёлое.

— Копьё, — сказала Ирис. — Копьё Стража. Оно несёт Распад. Если ударить им в основание ребра — Распад сделает своё дело. Кость рассыплется. И ребро рухнет.

— Кто ударит? — спросил Эйнар, хотя уже знал ответ.

— Ты, — сказала она, и в её голосе не было сомнения. — Ты — пустой. Распад не действует на тебя. Или действует, но медленнее. Ты можешь взять копьё в руки и не рассыпаться. Никто другой не выживет.

Эйнар посмотрел на свои руки. Правую — здоровую, левую — перевязанную. Пальцы левой руки всё ещё болели, но уже не так сильно. Они могли держать копьё. Могли бросить. Могли попасть.

— Хорошо, — сказал он. — Но мне нужно копьё.

IX

Он нашёл копьё в трёх шагах от трупа первого Стража, которого убил Хьялмар.

Оно лежало на земле, чёрное, маслянистое, длинное. Рядом — доспех, который всё ещё плавился, стекая в землю чёрными, маслянистыми каплями. От Страж не осталось ничего — только пыль, только доспех, только копьё. И слабый, голубоватый свет, который умирал, как умирает надежда в Пустоте — медленно, неохотно, с последней, отчаянной вспышкой, которая освещает лица на секунду, на две, на три, а потом гаснет навсегда.

Эйнар наклонился, протянул руку к копью. Пальцы дрожали — не от страха, от того, что он собирался сделать. Если Ирис ошиблась — если Распад действует и на него, — он рассыплется в прах, как те воины на костяных уступах. Его тень — короткая, бледная, почти невидимая — исчезнет навсегда. И никто не вспомнит, что он был. Что он дышал. Что он любил. Что он боялся.

Он взял копьё.

Холодное. Абсолютно холодное. Такое же, как обсидиановый шар Гарма. Такое же, как вода в колодце мёртвой деревни. Такое же, как пустота, которая жила внутри него теперь, когда его отражение исчезло. Копьё не жгло — оно забирало тепло. Забирало кровь. Забирало жизнь. Но он не рассыпался. Стоял, сжимая в руке чёрное, маслянистое древко, и чувствовал, как оно пульсирует — в такт его сердцу, в такт его дару, в такт песне пыли, которая всё ещё звучала где-то на границе слышимости, тихая, далёкая, но живая.

— Получилось, — прошептал он, и голос его был чужим, надтреснутым, как у человека, который слишком долго смотрел на пустоту и сам стал пустотой. — Я жив. Я ещё здесь.

— Не стой, — крикнула Ирис откуда-то сбоку. — Бросай! Быстрее! Они заметили тебя!

Эйнар поднял голову. Трое Стражей — те, что стояли ближе всего к частоколу, — повернулись к нему. Их гладкие, бледные маски без глаз смотрели прямо на него, и в этом взгляде, в этом отсутствии взгляда, было что-то, от чего захотелось упасть на колени, закрыть голову руками и сдаться. Но он не упал. Не закрылся. Не сдался.

Он развернулся, сделал два шага к ребру, замахнулся — как учил отец, когда они бросали камни в замёрзшее озеро, чтобы лёд трещал и рыба всплывала к поверхности, — и метнул копьё.

Оно полетело — не по прямой, как копья Стражей, а по дуге, как обычное, человеческое копьё. Высоко, тяжело, почти неуклюже. Эйнар смотрел на него и молился — не богам, в которых не верил, а дару, который молчал, пустоте, которая жила внутри него, Наблюдателю, который смотрел на него оттуда, из Мельницы, из лица без лица, из ожидания.

Пожалуйста, — думал он. — Пожалуйста, пусть оно попадёт.

Копьё ударило в основание ребра — туда, где трещины были глубже всего, где чёрная, маслянистая смола сочилась наружу, как кровь из раны, где кость была тоньше всего, слабее всего, ближе всего к смерти.

Ребро вздрогнуло.

Не сильно — едва заметно, как вздрагивает дерево от удара топора, когда лезвие входит в ствол, но не пробивает его до конца. Трещины расширились, потемнели, из них посыпалась не смола — пыль. Серая, маслянистая, поющая. Пыль, которая пела ту же песню, что и вчера, только тише, только дальше, только печальнее.

— Ещё! — крикнула Ирис. — Ещё раз! Оно почти упало!

X

Эйнар оглянулся в поисках второго копья.

Оно лежало в десяти шагах, у ног воина, который пытался подняться после удара Стража. Воин был жив — дышал, хрипел, шевелился, — но его правая рука висела плетью, из плеча торчал осколок чёрного, маслянистого обсидиана, и кровь — тёмная, густая, почти чёрная — заливала землю. Он смотрел на Эйнара, и в его глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками — не было ни страха, ни надежды, ни боли. Было что-то другое. Просьба. Возьми копьё, пустой. Брось. Спаси нас.

Эйнар подбежал, наклонился, схватил копьё. Холодное. Абсолютно холодное. Такое же, как первое. Такое же, как пустота. Он не рассыпался. Стоял, сжимая в руке чёрное, маслянистое древко, и чувствовал, как оно пульсирует — в такт его сердцу, в такт его дару, в такт песне пыли.