Светлана Дроздова – Легенда о Зеркальном королевстве. Книга 3 (страница 7)

— Хьялмар сказал, — начал Гарм, и голос его, обычно спокойный, как у человека, который привык, что его боятся, сейчас был напряжён, как тетива перед выстрелом, — что Стражи Порога идут. С юга. От Мельницы. Что пророк привлёк внимание Наблюдателя. И теперь Наблюдатель послал своих псов, чтобы забрать то, что принадлежит ему.

Старейшины зашептались — тихо, неразборчиво, как шуршат сухие листья под ногами. Воины замерли, их лица стали бледными, пальцы сжали оружие. Даже волкодавы, лежащие у трона, подняли головы и насторожили уши.

— Это правда? — Гарм повернулся к Эйнару. Его единственный глаз смотрел прямо в душу, в самую глубину, где даже дар не мог найти отражения. — Ты видел Наблюдателя? Ты смотрел на него? Ты привлёк его внимание?

— Да, — ответил Эйнар. Голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. Потому что он видел её слишком много раз. Свою и чужую. — Я видел Мельницу. Я видел Наблюдателя. Лицо без лица. Он смотрел на меня. Он сказал, что я — ключ. Что я могу войти и остановить Мельницу. Или запустить навсегда. Что выбор за мной. И что выбора нет.

— Тогда он придёт за тобой, — сказал Гарм. — Не за нами. За тобой. Ты — цель. Мы — только препятствие на пути. И он сотрёт нас. Как стирает пыль с камня. Как стирает время с памяти. Как стирает отражение с воды.

— Я знаю, — ответил Эйнар. — Но я не уйду. Не сейчас. Не брошу вас. Вы дали нам кров. Вы дали нам еду. Вы не убили нас, когда могли. Я останусь. И буду драться. Рядом с вами.

Тишина стала плотной, как смола, как та настойка немоты, которую влила в него Хельга у ворот Терновой Гривы. Старейшины замерли. Воины замерли. Даже волкодавы перестали дышать. Только угли в центре тронного черепа тихо потрескивали — синие, холодные, беспощадные.

Гарм смотрел на него долго, изучающе. Потом медленно кивнул — так кивают, когда принимают решение, которое не даётся легко, но которое нельзя не принять.

— Хорошо, — сказал он. — Ты останешься. Ты будешь драться. Но запомни, пустой: если ты умрёшь — мы не станем оплакивать тебя. Если ты сбежишь — мы найдём тебя и убьём. Если ты предашь — мы сотрём твоё имя из памяти, как стирают пыль с камня. Ты понял?

— Понял, — ответил Эйнар.

— Тогда готовьтесь, — сказал Гарм, поднимаясь с трона. — Стражи будут здесь до заката.

Часть вторая: Обсидиановый доспех

IV

Они пришли не с юга — они пришли из-под земли.

Это случилось в полдень, когда солнце (бледное, почти белое пятно за пеленой облаков) поднялось на высоту трёх копий, а тени стали короткими, почти невидимыми, как тень Эйнара. Сначала земля дрогнула — не сильно, едва заметно, как дрожит поверхность воды от падения капли. Потом послышался звук — низкий, тягучий, похожий на стон, на скрежет, на плач. Потом пыль, которая лежала на земле неподвижно со вчерашнего «звенящего часа», вдруг взметнулась вверх, собираясь в столбы, воронки, водовороты, и из этих водоворотов, из этой пыли, из этой пустоты, начали появляться фигуры.

Сначала Эйнар подумал, что это воины — такие же, как Дети Бурь, в грубой броне из шкур и проволоки, с черепами на головах. Но когда пыль осела, он увидел, что ошибался.

Они были выше людей. На голову, на две, на три. Их тела были облачены в доспехи из полированного обсидиана — чёрного, блестящего, как вода в ночном озере, но не отражающего света. Эйнар смотрел на их доспехи и не видел в них ни своего лица, ни облаков, ни неба. Только пустоту. Чёрную, маслянистую, бесконечную. Такую же, как вода в колодце мёртвой деревни. Такую же, как слюдяная стена в пещере. Такую же, как пустота, которая жила внутри него теперь, когда его отражение исчезло.

Шлемы скрывали лица — не человеческие лица, нет, что-то другое. Гладкие, бледные маски без глаз, без ртов, без носов, только очертания, только намёк на то, что когда-то здесь было лицо. Или никогда не было. Или было, но исчезло. Как его отражение. Как его тень.

В руках они держали копья — длинные, прямые, из того же чёрного, маслянистого обсидиана, который не блестел, а гасил свет. Наконечники были треугольными, с зазубринами на краях — такие копья оставляют рваные раны, которые не заживают. Или заживают, но оставляют шрамы. Или не заживают вовсе.

Их было семеро. Эйнар пересчитал быстро, механически — привычка охотника, который должен знать, сколько целей перед ним. Семеро. Они стояли в двадцати шагах от южного частокола, ровной шеренгой, как на параде, как на смотре, как на казни, и не двигались. Только пыль кружилась у их ног — медленно, плавно, как в танце.

V

— К бою! — крикнул Гарм, и голос его прорвал тишину, как меч прорывает кожу.

Воины бросились к частоколу — с топорами, с копьями, с ножами. Кто-то взбежал на костяные уступы, чтобы стрелять из луков. Кто-то замер на месте, парализованный страхом, и его товарищи били его по щекам, трясли за плечи, кричали в лицо, пытаясь вернуть в реальность. Женщины загоняли детей в костяные норы, завешивали входы шкурами, приказывали молчать и не высовываться. Старейшины — те, кто не мог сражаться, — собирали раненых, готовили мази и бинты, молились забытым богам, которых никто уже не помнил.

Эйнар стоял у частокола, сжимая в руке лук, и смотрел на Стражей. Дар внутри пульсировал — не видение, предчувствие. Тяжёлое, липкое, как смола. Он пытался заглянуть в будущее — увидеть, куда полетят их копья, как они будут двигаться, где у них уязвимые места, — но дар молчал. Только пустота. Только тьма. Только лица без лиц, которые смотрели на него оттуда, из-под шлемов, из пустоты, из ожидания.

— Дар не работает? — спросила Ирис, подходя сзади. Её голос был тихим, спокойным, но он чувствовал её напряжение — каждый мускул, каждое сухожилие было готово к броску, к удару, к бегству.

— Нет, — ответил он, не оборачиваясь. — Наблюдатель закрыл их от меня. Или они сами — пустота. Как я.

— Тогда смотри глазами, — сказала она, и в её голосе появились новые нотки — не страх, не усталость, а что-то другое, похожее на спокойную, холодную решимость. — Смотри и запоминай. Движения, слабые места, реакцию. Дар не нужен. Ты — охотник. А охотник умеет видеть без дара.

Она протянула ему руку — холодную, дрожащую, — и сжала его пальцы. На секунду, на две, на три. Потом отпустила и отошла к раненым, которые уже начали собираться у северной стены лагеря, под защитой костяного навеса.

VI

Первый удар пришёлся по центральной части частокола.

Один из Стражей — тот, что стоял в середине шеренги, чуть выше остальных, с чуть более тёмным, маслянистым обсидианом на нагруднике — поднял копьё и метнул его. Без замаха, без разбега, без усилия — просто поднял и бросил. Копье полетело — не по дуге, как положено копью, а по прямой, как стрела, выпущенная из арбалета. Оно пробило частокол насквозь — кости и брёвна разлетелись в щепки, в осколки, в пыль, — и вонзилось в землю в трёх шагах от Гарма, который стоял на возвышении из черепов, отдавая приказы.

Земля вокруг копья почернела. Трава — серая, жёсткая, колючая — завяла на глазах, превратилась в труху, рассыпалась в прах. Кости, лежащие рядом, покрылись трещинами, стали хрупкими, как лёд, и раскрошились от малейшего прикосновения ветра.

— Оно отравлено! — крикнул кто-то из воинов, и голос его сорвался на панический визг. — Не прикасайтесь! Распад! Оно несёт Распад!

Гарм выдернул копьё из земли — костяной пястью, правой, позвонки скрежетали, но не рассыпались. Копьё было тяжёлым — Эйнар видел это по тому, как Гарм держал его, как переносил вес с одной ноги на другую, чтобы не упасть. Чёрное, маслянистое, без единого отражения. Гарм смотрел на него, и в его единственном глазу — светлом, почти бесцветном, с точечным зрачком — горела не ярость. Страх. Тот самый, который он прятал много лет, потому что страх в Пустоте — это роскошь, которую нельзя себе позволить. Страх делает слабым. А слабых убивают.

— Стреляйте! — крикнул он, бросая копьё на землю. — Стреляйте, пока они не подошли ближе!

Воины на костяных уступах натянули луки. Десяток стрел взвился в воздух — короткий, свистящий полёт, и ударили в доспехи Стражей.

Стрелы не причинили вреда. Они отскочили от обсидиановых пластин, как отскакивает град от каменной крыши, оставляя на блестящей поверхности только мелкие, белые царапины, которые тут же исчезали, затягивались, как затягиваются раны на живом теле. Стражи не шелохнулись. Только один — тот, самый высокий, который метнул первое копьё, — повернул голову к стрелкам. На секунду, на две, на три. Потом поднял руку — медленно, плавно, как поднимается ветка на ветру, — и сжал кулак.

Стрелки закричали.

Эйнар не видел, что случилось — расстояние было слишком большим, а пыль, поднятая копьём, ещё не осела. Но он слышал их крики — высокие, тонкие, полные боли и ужаса, — и видел, как они падают с костяных уступов, как их тела рассыпаются в прах ещё до того, как касаются земли. Как их тени отделяются от тел и уходят в землю, в пустоту, в память, которая скоро станет пылью и запоёт вместе со всеми.

— Не стреляйте! — крикнул Хьялмар, выходя вперёд. — Стрелы бесполезны! Их доспехи живые! Они поглощают удары! Ближний бой! Только ближний бой! Рубите суставы! Там, где пластины сходятся, броня тоньше!

Он поднял свой боевой посох — длинный, чёрный, из плотной, как камень, кости, — и шагнул к частоколу. За ним — десяток воинов, самых смелых, самых отчаянных, тех, кто не боялся смерти или боялся, но не показывал.