Светлана Дроздова – Легенда о Зеркальном королевстве. Книга 3 (страница 6)

— Ты иди, — сказал он. — Я не буду держать тебя. И не буду убивать. Ты доказал, что ты не враг. Ты выдержал «звенящий час». Ты видел Мельницу. Ты спас моих людей — не делом, словом. Этого достаточно. Идите завтра. На рассвете. К Стене. К Буре. К Двери. И не возвращайтесь. Или возвращайтесь, но уже не людьми. Я не знаю. Я не пророк. Я только воин, который слишком долго ждал и наконец дождался.

XV

Они вернулись в свою кость, когда небо на востоке начало темнеть — не чернеть, а сереть, становиться всё плотнее, всё ниже, всё тяжелее, как перед снегопадом, которого не будет. Ирис опустилась на шкуру, вытянула левую ногу, закрыла глаза. Её дыхание было ровным, но неглубоким — она не расслаблялась, даже когда закрывала глаза. В Ордене, наверное, учили не расслабляться никогда. Даже во сне. Даже когда кажется, что опасность миновала. Эйнар сел рядом, положил лук на колени. Стрелы пересчитал на ощупь — четырнадцать. Нож на поясе. Всё на месте.

— Завтра мы уйдём, — сказал он.

— Завтра, — согласилась она, не открывая глаз.

— Ты боишься?

— Да, — ответила она. Голос её был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине он прозвучал отчётливо, как удар колокола. — Но иду.

— Почему? — спросил он, хотя знал ответ. Знал, но хотел услышать. Хотел, чтобы она сказала это сама. Чтобы слова стали настоящими. Чтобы они повисли в воздухе и закрепили то, что уже было между ними.

— Потому что ты идёшь, — ответила она, открывая глаза. В её взгляде — тёмных, глубоких, с красными прожилками на белках — он увидел то, чего не видел раньше. Не страх, не надежду, не усталость. Любовь. Ту самую, о которой не говорят вслух, потому что слова слишком слабы. Ту, которая не нуждается в отражениях. Ту, которая остаётся, даже когда всё остальное исчезает.

Она улыбнулась — на этот раз почти без горечи. В уголках её губ что-то дрогнуло. Не улыбка, но намёк на неё. Тень улыбки, которая, может быть, когда-нибудь станет настоящей.

Эйнар закрыл глаза и провалился в сон — глубокий, без видений, без отражений, без смерти. Только темнота, только покой, только надежда, что завтрашний день будет лучше, чем вчерашний.

А за частоколом, на южных склонах, пыль лежала тихо. Она ждала. Она всегда ждала. У неё было время. Вечность.

Но она знала: они вернутся. Не завтра — послезавтра. Или через неделю. Или через год. Но вернутся. Потому что Мельница звала. Потому что Наблюдатель смотрел. Потому что пустота не терпит пустоты.

И потому что песнь пыли ещё не кончилась.

КОНЕЦ ГЛАВЫ 31

ГЛАВА 32. АТАКА СТРАЖЕЙ

Часть первая: Тень на частоколе

I

Эйнар проснулся от того, что тишина стала слишком правильной.

Не глубокой, не плотной, не давящей — правильной. Такой, какая бывает в лесу после снегопада, когда даже ветер затихает, боясь нарушить хрупкое, первозданное спокойствие, и только редкие, тяжёлые хлопья срываются с веток и падают в сугробы с едва слышным, почти невесомым шорохом. Но здесь, в лагере Детей Бурь, после вчерашнего «звенящего часа», после пыли, которая пела, после Мельницы, которая перемалывала память в забвение, правильная тишина была страшнее любого крика. Потому что правильная тишина означала, что пустота затаилась. Она ждала. Она всегда ждала.

Он лежал на спине, глядя в чёрный, костяной потолок своего убежища — временной кости, которую Гарм выделил им после «звенящего часа» как равным, не как пленникам. Левая рука, перевязанная свежей тряпицей, почти не болела. Только лёгкое, едва заметное напряжение в запястье напоминало о том, что ещё недавно здесь была открытая рана, гной, воспаление. Мазь Ирис сделала своё дело. Или его тело наконец вспомнило, как заживать по-человечески. Или пустота, которая жила внутри него теперь, когда его отражение исчезло, перестала требовать крови.

Он пошевелил пальцами — они гнулись легко, почти безболезненно. Хорошо.

Ирис спала рядом, свернувшись калачиком, подложив под голову свой изодранный, тёмно-синий плащ с серебряной нитью, который когда-то был дорогим и красивым, а теперь превратился в лохмотья, державшиеся только на честном слове и на нескольких уцелевших швах. Её лицо в тусклом, красноватом свете тлеющих углей было бледным, почти прозрачным — видно было, как под кожей пульсируют голубые жилки на висках, как под глазами залегли глубокие тени, как губы потрескались и покрылись мелкими корочками запёкшейся крови. Она дышала ровно, но неглубоко — не спала, просто отключалась между переходами, как зверь, который знает, что следующая охота начнётся через минуту.

Эйнар сел, опираясь на здоровую руку. Отцовы сапоги привычно обхватили голени — старая, потрескавшаяся кожа скрипнула, но не подвела. Лук был на плече. Стрелы — в колчане. Нож — на поясе, в ножнах из берёсты. Всё было на месте.

Он посмотрел на свою тень.

Она лежала на шкурах — короткая, бледная, почти невидимая. Не уменьшилась за ночь — но и не выросла. Застыла. Как застывает вода в луже, когда мороз становится таким сильным, что даже время перестаёт течь. Эйнар смотрел на эту тень, и в затылке пульсировало — не видение, предчувствие. Тяжёлое, липкое, как смола. Что-то приближалось. Не опасность — неизбежность. То, что должно было случиться. То, ради чего они шли через прах и пустоту, через осколки и чёрную воду, через страх и смерть.

II

Он вышел из кости, когда небо на востоке начало светлеть бледной, болезненной желтизной, которая не предвещала солнца, а обещала тяжёлый пасмурный день. Лагерь просыпался медленно, неохотно, как раненый зверь, который боится пошевелиться, потому что каждое движение отзывается болью. Люди сидели у потухших костров, жевали вяленое мясо, переговаривались шёпотом — тихо, осторожно, как после похорон, когда каждое слово может разбередить свежую рану, но молчать уже невозможно.

Хьялмар — тот, с кем Эйнар дрался на Совете, — стоял у южного частокола, опираясь на свой боевой посох из чёрной кости. Его лицо было осунувшимся, бледным, с тёмными кругами под глазами, но в глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками — не было усталости. Была насторожённость. Напряжение. Он смотрел на юг, туда, где за частоколом расстилалась серая, выжженная равнина, и его пальцы сжимали посох так, что костяшки побелели.

— Не спится, пророк? — спросил он, не оборачиваясь. Голос его был хриплым, низким, как рык.

— Не спится, — ответил Эйнар, подходя ближе. — Что-то не так?

— Всё не так, — ответил Хьялмар. — С тех пор как вы пришли, пророк. Не в обиду — факт. «Звенящий час» был сильнее, чем когда-либо. Сильнее, чем в прошлом году. Сильнее, чем десять лет назад. Сайга говорит, что земля тревожится. Что кто-то разбудил то, что должно было спать.

— И кто же?

— Ты, — Хьялмар повернулся к нему, посмотрел прямо в глаза. В его взгляде не было обвинения — только констатация факта. — Ты — пустой. Твоё отражение исчезло. Ты — дыра в мире. И через эту дыру пустота смотрит на нас. Или мы смотрим в пустоту. Не знаю. Но что-то изменилось. И это «что-то» идёт с юга.

Эйнар посмотрел туда, куда смотрел Хьялмар. Равнина была пуста — только серая, выжженная земля, только жёсткая, колючая трава, которая шелестела на ветру, как старая, высохшая бумага, только серая, пустая пелена неба, в которой не было ни облаков, ни надежды. Но он чувствовал — там, на границе видимости, что-то двигалось. Не ветер. Не звери. Что-то другое. Тяжёлое. Медленное. Неотвратимое.

— Ты видишь? — спросил Хьялмар, заметив его взгляд.

— Чувствую, — ответил Эйнар. — Дар пульсирует. Не видение — предчувствие. Идёт. Скоро будет здесь.

— Сколько?

— Не знаю. Может, час. Может, день. Дар не показывает время.

Хьялмар кивнул — коротко, резко, как отдают честь, — и развернулся, чтобы идти к Гарму.

— Постой, — сказал Эйнар. — Кто они? Те, кто идёт? Ты знаешь?

Хьялмар замер, не оборачиваясь. Его спина — широкая, сутулая, покрытая шрамами — напряглась. Пальцы сжали посох так, что костяшки побелели.

— Стражи Порога, — ответил он, и в его голосе появились новые нотки — не страх, не усталость, а что-то другое, похожее на благоговение. — Те, кто охраняет границу между Пустотой и тем, что за ней. Те, кто служит Мельнице. Те, кто перемалывает тех, кто пытается пройти туда, куда не пускают живых. Они не приходят просто так. Они приходят, когда кто-то привлекает внимание Наблюдателя. Ты привлёк, пророк. Когда смотрел на Мельницу. Когда видел лицо без лица. Он заметил тебя. И теперь он послал своих псов.

Он ушёл, не дожидаясь ответа. Его тень — длинная, чёрная, правильная — упала на землю, пересеклась с тенью Эйнара, короткой, бледной, почти невидимой, и в этом пересечении, в этой черноте, было что-то, от чего Эйнару стало холодно.

III

Гарм собрал Совет через час.

Они сидели в тронном черепе — старейшины на черепах поменьше, воины стояли вдоль стен, опираясь на копья и топоры. Гарм восседал на своём троне из сросшихся челюстей, его костяная пясть лежала на подлокотнике, позвонки скрежетали при каждом движении. Единственный глаз — светлый, почти бесцветный, с точечным зрачком — обводил собравшихся, останавливаясь на каждом лице, оценивая, взвешивая, запоминая.

Эйнар и Ирис стояли в стороне, не приглашённые в круг, но и не изгнанные из него. Сайга — шаманка, с мутными, почти белыми глазами, с осколком первозеркала на шее — сидела у ног Гарма, положив руки на колени. Её лицо было спокойным, почти счастливым, и в этом спокойствии, в этом счастье, было что-то, от чего Эйнару стало не по себе.