Светлана Дроздова – Легенда о Зеркальном Королевстве. Книга 2 (страница 9)

Часть пятая: Голос вопреки

XII

Они вывалились из расщелины под открытое небо, когда луна — бледная, почти прозрачная — висела низко, почти касаясь горизонта. Звёзд не было — только серая, плотная пелена облаков, которая не пропускала даже лунного света. Земля была чёрной, невидимой — только слабый, призрачный свет от её собственного свечения, если оно вообще было.

Эйнар упал на колени в снег — холодный, мокрый, живой. Снег таял под его пальцами, превращался в воду, которая стекала по рукам, капала на колени, на сапоги. Он не чувствовал холода — только облегчение. Такое сильное, что кружилась голова и темнело в глазах. Он лёг на спину, раскинул руки, закрыл глаза. Снег был мягким, как пух, как овчина на лежанке, как мамины руки, когда он был маленьким и болел, и она сидела рядом и гладила его по голове.

— Эйнар, — сказала Ирис. — Эйнар, не спи.

Она стояла над ним, опираясь на посох, и смотрела вниз, на его лицо — бледное, измождённое, с запёкшейся кровью на щеке и седыми прядями на висках. В её глазах был страх — тот самый, который она прятала всё это время, который не показывала, потому что боялась, что страх сделает её слабой. Сейчас она не прятала. Не могла.

— Я не сплю, — ответил он, не открывая глаз. — Я просто... отдыхаю.

— Не отдыхай. Нам нужно идти. Серая Стрела... он где-то здесь. Он видел свет, когда рухнула стена. Он знает, что мы вышли. Он придёт.

— Пусть приходит, — сказал Эйнар. — Я больше не боюсь.

Он открыл глаза, сел. Снег скрипел под его ладонями — мягко, вязко, как под его собственными много лет назад, когда он был другим человеком, когда он ещё надеялся, что люди перестанут бояться, когда он ещё не знал, что одиночество — это не наказание, а спасение.

— Я видел конец всего, — сказал он.

Голос его был низким, надтреснутым, чужим — таким, каким он стал после настойки немоты, после видений, после всего, что случилось в этой проклятой пещере. Но он был. Он мог говорить. Это было главным.

— Всё умирает, — продолжал он, глядя на Ирис. — Леса, горы, люди. Даже отражения умирают. Но есть то, что не умирает. Тот, кто смотрит. Наблюдатель. Он останется. И будет помнить. Всё. Каждое дерево, каждую гору, каждого человека. Даже нас.

— Тебя это утешает? — спросила Ирис.

— Нет, — ответил он. — Но это правда. А правда — это единственное, что у нас осталось.

Она помолчала, потом протянула руку — не за рукав, за пальцы, холодные, дрожащие. Сжала их.

— Ты изменился, — сказала она. — В пещере. Я видела, как ты смотрел в стену, как ты... ломал её. Не силой — волей. Твой дар не проклятие. Ты сам решаешь, что он показывает. Или не решаешь, но можешь.

— Я не знаю, что я могу, — ответил он. — Знаю только, что я не хочу больше бояться. Бояться отражений, бояться смерти, бояться того, что я вижу. Я устал бояться.

Он встал, отряхнул снег — с коленей, с рукавов, с груди. Поправил колчан, который сбился набок. Стрелы пересчитал на ощупь — четырнадцать. Лук был на месте. Нож на поясе. Ирис рядом, опираясь на посох.

— Идём, — сказал он. — На восток. Пока светло.

— Ночь, — напомнила она.

— Значит, пока темно.

XIII

Они пошли на восток — медленно, осторожно, поддерживая друг друга. Снег скрипел под отцовыми сапогами — глухо, вязко, как под его собственными много лет назад. Ирис шла рядом, опираясь на посох, и её хромота стала почти незаметной — адреналин заглушал боль, заставлял тело работать на пределе.

Они не разговаривали. Не было сил. Не было слов.

Эйнар думал о том, что видел в пещере. О лесе, который умирал от забвения. О горах, которые рассыпались в прах. О людях, которые кричали без звука. И о Наблюдателе — лице без лица, которое смотрело на него из каждой тени, из каждого отражения, из самой глубины, где даже дар не мог найти ответа.

Он не знал, что это значит. Не знал, как это остановить. Не знал, можно ли это остановить вообще.

Но знал одно: он не один.

Рядом шла девушка, которая не боялась ни его дара, ни его видений, ни его немоты. Девушка, которая тоже была изгоем. Девушка, которая смотрела на него не как на Морока, а как на человека. Девушка, которая — как и он — видела смерть и не отворачивалась.

И этого, наверное, было достаточно.

XIV

Они вышли к лесу — редкому, низкорослому, с кривыми, искривлёнными ветром деревьями, — когда небо на востоке начало светлеть. Не рассвет — предрассветье. Бледная, болезненная желтизна, которая не обещала солнца, а предвещала тяжёлый пасмурный день. Эйнар смотрел на это небо и не чувствовал страха. Только усталость.

— Здесь переночуем, — сказал он, кивая на углубление между корнями старой, полуживой сосны.

Ирис кивнула, опустилась на землю, закрыла глаза. Она не спала — просто отдыхала, набиралась сил перед следующим переходом. Эйнар сел рядом, положил лук на колени, снял с плеча колчан. Стрелы пересчитал на ощупь — четырнадцать. Лук был на месте. Нож на поясе.

Он смотрел на восток, и в его глазах отражался бледный, умирающий свет. Он думал о том, что этот день — четвёртый или пятый с тех пор, как он встретил Ирис, — был самым длинным в его жизни. Но он не жалел. Он не жалел ни о чём. Ни об убийстве человека на поляне, ни о видении в пещере, ни о погоне, ни о страхе, который он чувствовал, когда смотрел в слюдяную стену и видел там не себя — пустоту.

Вороны вернулись на рассвете.

Они сидели на ветках сосен — чёрные, неподвижные, с жёлтыми глазами. Их было много — десятки, может, сотни. Они облепили деревья вокруг убежища, как чёрный мох, как траурная лента, как память о тех, кого уже нет. Но сегодня Эйнар не боялся их. Сегодня он смотрел на них и видел не смерть — жизнь. Жизнь, которая ждала впереди. Или смерть, которая ждала впереди. Какая разница?

— Ирис, — сказал он. — Ты боишься?

— Да, — ответила она, не открывая глаз. — Но иду.

— Почему?

— Потому что ты идёшь.

Она усмехнулась — криво, одними губами, без улыбки. Но в уголках её губ что-то дрогнуло. Не улыбка. Тень улыбки. Или намёк на неё.

Эйнар закрыл глаза и провалился в сон — глубокий, без видений, без отражений, без смерти. Только темнота, только покой, только надежда, что завтрашний день будет лучше, чем вчерашний.

А вороны ждали.

---

КОНЕЦ ГЛАВЫ 17

ГЛАВА 18. ГОЛОС ВОПРЕКИ

Часть первая: Цена за выход

I

Он пришёл в себя от того, что кто-то тряс его за плечи.

Не сильно — осторожно, как трясут спящего, которого жалко будить, но нельзя оставить в беспамятстве, потому что за окном — пожар, а в доме — дым. Сознание возвращалось медленно, вязко, как смола, которая течёт по дереву зимой — нехотя, с остановками, с возвращениями назад. Сначала были только звуки. Её голос — хриплый, надорванный, как у него самого после того, как Хельга влила ему в горло немоту. Она что-то говорила, быстро, испуганно, слова сливались в сплошной поток, в котором он не разбирал ни начала, ни конца. Только обрывки: «...не смей...», «...слышишь...», «...я не пойду одна...».

Потом — ощущения. Холод, который пронизывал до костей, до мозга, до самой глубины, где тепла никогда не было. Снег под спиной, мокрый, липкий, пропитанный теплом его тела, превратившийся в ледяную кашу, которая забивалась под воротник, в рукава, за пояс. Камни под спиной — острые, неровные, они впивались в лопатки, в позвоночник, в рёбра, напоминая о том, что он жив, пока чувствует боль. Ветер, который дул с востока, принося запах сухой земли и чего-то ещё — горечи, пустоты, праха. Запах, который он уже знал. Запах мёртвой реки. Запах рассыпающихся гор. Запах Наблюдателя.

И наконец — боль. Всё тело болело — каждая мышца, каждая косточка, каждый шрам, каждая царапина, полученная за последние дни. Левая рука пульсировала тупой, ноющей болью, которая поднималась от запястья к локтю, от локтя к плечу, от плеча к сердцу, заставляя сердце биться чаще, чаще, чаще. Голова раскалывалась, и в ушах стоял звон — высокий, тонкий, назойливый, как комариный писк в летнюю ночь, от которого нельзя спрятаться, потому что он внутри, в голове, в крови. В груди кололо, в лёгких свистело, и каждый вдох давался с трудом, со скрипом, как будто лёгкие были старыми, проржавевшими мехами, которые давно не смазывали.

Он лежал на спине, раскинув руки, и смотрел в небо. Небо было серым, низким, без единого просвета — даже намёка на солнце, даже бледного пятна, за которое можно было бы зацепиться взглядом. Облака висели неподвижно, как нарисованные, и казались такими плотными, что, наверное, их можно было потрогать рукой — холодные, влажные, тяжёлые. Они давили на глаза, на лицо, на грудь, и Эйнару казалось, что он тонет в этом небе, как в болоте — медленно, неотвратимо, без надежды на спасение.

— Ты живой, — сказала Ирис, склоняясь над ним. Её лицо закрыло небо — бледное, измождённое, с тёмными кругами под глазами и глубокими морщинами, которых вчера не было. — Ты живой, Эйнар. Слышишь?

Он хотел ответить, но из горла вырвался только хрип. Сухой, надсадный, похожий на кашель больной собаки. Не звук — шорох. Воздух, который с трудом протискивался сквозь сжатые связки, как вода сквозь узкую щель в плотине. Он попытался снова — тот же хрип, только тише, жалобнее. Язык был тяжёлым, распухшим, прилипшим к нёбу. Губы шевелились, но из них выходил только воздух — тёплый, влажный, бесполезный.

Ирис опустилась на колени рядом, взяла его за руку — правую, здоровую, ту, что не была перевязана. Её пальцы были холодными, в ссадинах и царапинах, с обломанными ногтями, но они держали крепко, почти больно. Она не отпускала.