Светлана Дроздова – Легенда о Зеркальном Королевстве. Книга 2 (страница 8)

Он увидел их лица. Не в толпе — каждого по отдельности. Старик с белой бородой, который стоял на коленях и молился богу, которого больше не было. Женщина с ребёнком на руках — ребёнок не плакал, он смотрел на мать пустыми, стеклянными глазами, и в них не было ни страха, ни удивления, только пустота. Молодой парень с разбитым носом и рваной губой — он сжимал в руке обломок ветки, готовясь драться, но не с кем было драться, потому что враг был внутри, в отражении, которого не было.

Крики стали тише, превратились в шёпот, шёпот — в молчание. Люди падали. Не умирали — падали, как падают марионетки, когда кукловод обрезает нити. Их тела рассыпались в прах, такой же серый, маслянистый, как в русле мёртвой реки. Прах поднимался в воздух, смешивался с прахом гор, с прахом лесов, с прахом всего, что когда-то было живым. И над всем этим, над серой, пустой равниной, в которой не осталось ни одного человека, висело лицо без лица. Гладкая, бледная маска. И она смотрела на него. Смотрела прямо в душу, в самую глубину, где даже дар не мог найти отражения.

— Что ты хочешь? — спросил Эйнар.

Маска не ответила. Только смотрела.

— Зачем ты показываешь мне это?

Тишина.

— Я не могу это остановить.

Маска улыбнулась. Не ртом — всей поверхностью. Кожа пошла рябью, трещинами, и из трещин высыпалась пыль — серая, маслянистая, как прах. Прах упал ему на лицо, на руки, на грудь. Он был холодным — не просто холодным, а абсолютно холодным, как будто никогда не касался солнца.

Эйнар проснулся.

Часть четвёртая: Ярость пустоты

VIII

Он сидел на полу зеркального зала, прижавшись спиной к стене, и его трясло. Не от холода — от того, что внутри, под рёбрами, дар бился в истерике, как зверь, которого заперли в тесной клетке и не выпускают. Лёгкие горели, в горле першило, из носа текла кровь — тёмная, густая, почти чёрная. Он вытер её рукавом — рукав стал мокрым, красным, тяжёлым.

Ирис сидела рядом, положив голову ему на плечо. Она не спала — просто закрыла глаза и слушала, как он дышит, как бьётся его сердце, как дар внутри него успокаивается — не затихает, но перестаёт биться в истерике.

— Что ты видел? — спросила она, не поднимая головы.

— Всё, — ответил он. Голос его был хриплым, чужим, но он был. Он мог говорить. Это было главным. — Я видел всё. Лес, который забыл, как расти. Горы, которые рассыпались в прах. Людей, которые кричали без звука. И лицо. Лицо без лица. Оно смотрело на меня.

— Наблюдатель, — сказала Ирис. — Я знаю. Я видела его во сне. В Ордене. Когда они делали меня... другой. Он приходил ко мне и смотрел. Не говорил. Просто смотрел.

— И что ты чувствовала?

— Страх. Не перед смертью — перед тем, что он увидит что-то, чего я не хочу показывать. То, что я сама от себя прячу.

Она подняла голову, посмотрела на него. В её глазах не было слёз — только усталость. Такая же, как у него. Такая же глубокая, как трещина в земле у русла мёртвой реки.

— Он не враг, — сказала она. — Он просто... наблюдает. Записывает. Запоминает. Может быть, когда мир умрёт, он останется. И будет помнить. Всё. Каждое дерево, каждую гору, каждого человека. Даже тех, кто рассыпался в прах.

— Это не утешение, — сказал Эйнар.

— Я и не пытаюсь утешить. Я пытаюсь объяснить.

Она замолчала. Эйнар сидел, глядя на свои руки. Правую — здоровую, левую — перевязанную. Пальцы левой руки всё ещё болели, но уже не так сильно — мазь Ирис и его травы сделали своё дело. Он пошевелил ими — отозвалось тупой, ноющей пульсацией, но пальцы гнулись. Хорошо.

— Нам нужно выбираться, — сказал он. — Я не хочу умирать здесь. В этом склепе. Без неба над головой.

Ирис встала, опираясь на посох. Нога болела — она поморщилась, но не застонала.

— Выход закроет стена, — сказала она. — Или откроет. Я не знаю, как это работает. Но я знаю, что надо делать.

— Что?

— Сломать зеркало.

IX

Она подошла к стене — той самой, гладкой, блестящей, в которой отражалась вся их жизнь, все их страхи, все их надежды. Подняла посох — не как опору, как оружие. Замахнулась, ударила.

Посох отскочил от стены, как от воды. Не трещины, не царапины, даже звук был не звоном — глухим, вязким, как будто она ударила не по камню, а по снегу. Стена даже не дрогнула.

— Не поможет, — сказал Эйнар, поднимаясь. — Это не камень. Это отражение. Ты не можешь разбить отражение силой.

— А чем?

— Тем, у чего нет отражения.

Он подошёл к стене, встал перед ней. Посмотрел в своё отражение — бледное, усталое, с седыми прядями на висках и глубокими морщинами между бровями. Отражение смотрело на него, и в его глазах он увидел то же, что чувствовал сам: не страх, а усталость. Усталость от того, что его всё время видят, всё время отражают, всё время показывают то, чего он не хочет показывать.

— Я не боюсь тебя, — сказал он своему отражению. — Я боюсь того, что ты можешь показать. Но страх не защищает. Он только отнимает силы.

Отражение молчало.

— Я видел смерть мира, — продолжал он. — Я видел, как горы рассыпаются в прах, как люди кричат без звука, как лицо без лица смотрит на меня из каждой тени. Это страшно. Но я не умер. Я всё ещё здесь. Я всё ещё дышу. И я не исчезну.

Он протянул руку к стене — не касаясь, на расстоянии. Его пальцы дрожали — не от холода, от того, что он собирался сделать. Дар внутри него замер, прислушался, как зверь, который чует опасность, но не решается вылезти из норы.

— Ирис, — сказал он. — Отойди. Подальше.

Она отошла к противоположной стене, прижалась спиной к холодной, шершавой поверхности. Смотрела на него, и в её глазах был тот холодный, спокойный страх, который бывает у людей, которые знают, что сейчас кто-то умрёт, но не могут ничего изменить.

— Не умирай, — сказала она.

— Не собираюсь, — ответил он.

X

Он закрыл глаза и провалился в себя.

Не в видение — внутрь. В ту тёмную, глубокую область, где жил его дар, где пульсировало второе сердце, где хранились все смерти, которые он видел, все отражения, которые он проклинал, все лица, которые преследовали его по ночам. Он не боялся этого места — он ненавидел его. Но сейчас он должен был туда войти. Потому что только оттуда можно было сломать зеркало.

Дар встретил его тьмой. Не враждебной — равнодушной. Тьма была густой, тягучей, как смола, и в ней, как мухи в янтаре, застыли образы. Торкель, тонущий в проруби. Отец, умирающий на лежанке. Псы, рвущие тела у ворот. Мужчина с ножом, падающий в снег. Все они смотрели на него, и в их глазах он видел себя — такого же мёртвого, такого же застывшего, такого же неподвижного.

— Вы — не я, — сказал он им. — Вы — только отражения. Мои отражения. Я создал вас, когда увидел. И я могу вас уничтожить.

Он протянул руку к Торкелю — мальчику с белыми волосами и стеклянными глазами. Коснулся его лица. Холодного, как лёд. Торкель вздрогнул, и его тело пошло трещинами, как старая, засохшая глина. Раскололось на части, рассыпалось в прах. Прах поднялся в воздух, смешался с тьмой, исчез.

Эйнар повернулся к отцу. Отец стоял, опираясь на посох, и смотрел на него тяжело, устало, как смотрел при жизни. В его глазах не было страха — только сожаление.

— Ты не виноват, — сказал отец. — Ни в чём. Ни в моей смерти, ни в смерти того мальчика. Ты просто видел. А видеть — не значит убивать.

— Я знаю, — ответил Эйнар. — Но я не могу это забыть.

— Не забывай. Но перестань бояться. Страх — это цепь. А ты не раб.

Отец улыбнулся — впервые за всю жизнь, которую помнил Эйнар. И рассыпался в прах.

Эйнар стоял в пустоте, один, среди тьмы, которая больше не давила, не душила, не прятала в себе чужие смерти. Осталась только его собственная — та, которую он видел в отражении слюдяной стены. Старик на поляне. Сгорбленный, седой, с лицом, изрезанным морщинами. Он стоял на коленях и смотрел на воронов, которые кружили над ним, и улыбался.

— Ты не умрёшь сегодня, — сказал Эйнар своему отражению. — И не завтра. И не через год. Ты умрёшь, когда мир умрёт. Или не умрёшь. Может быть, мы останемся. И будем помнить.

Отражение кивнуло и исчезло.

Тьма расступилась.

XI

Эйнар открыл глаза. Стена перед ним была покрыта трещинами — мелкими, тонкими, как паутина, как морщины вокруг глаз, как следы от ножа на старой, засохшей коже. Трещины росли, расширялись, и из них текла не вода — свет. Живой, тёплый, настоящий.

Стена рухнула.

Не с грохотом, как падают камни, — бесшумно, как падает тень, как исчезает отражение, когда отворачиваешься от зеркала. Слюда рассыпалась на тысячи осколков, которые сверкнули в воздухе — на секунду, на мгновение, — и погасли. Осталась только тьма. И за ней — выход. Узкий, извилистый лаз, ведущий наружу, в ночь, в холод, в жизнь.

Эйнар стоял, тяжело дыша, и смотрел на свои руки. Правую — здоровую, левую — перевязанную. Пальцы левой руки всё ещё болели, но уже не так сильно — мазь Ирис и его травы сделали своё дело. Он пошевелил ими — отозвалось тупой, ноющей пульсацией, но пальцы гнулись. Хорошо.

— Идём, — сказал он, протягивая руку Ирис.

Она взяла его за руку — холодную, дрожащую, — и они пошли к выходу.