Светлана Дроздова – Легенда о Зеркальном Королевстве. Книга 2 (страница 10)

— Не пытайся говорить, — сказала она, и в её голосе появились новые нотки — не страх, не отчаяние, а что-то другое, похожее на приказ. На требование. На мольбу. — Не сейчас. Связки... настойка, видение, ты слишком много на себя взял. Они восстановятся. Должны восстановиться. Я видела такое в Ордене. После шока голос возвращается. Не сразу, но возвращается. Ты должен верить.

Она говорила, а он смотрел на неё и пытался понять, где они. Вокруг были скалы — чёрные, острые, с гранями, которые не блестели, а гасили свет, превращали даже яркий луч в серую, бесцветную тень. Снег лежал не везде, только пятнами, в низинах, между камнями, и был не белым, а серым — того же оттенка, что и небо, что и скалы, что и её лицо. В одном месте, у подножия скалы, чернел провал — узкий, тёмный, похожий на открытую рану, из которой всё ещё сочился холод. Не тот холод, который бывает зимой, когда мороз трещит и деревья лопаются от стужи. Другой. Абсолютный. Холод пустоты. Холод места, где отражения умирают.

Провал — это выход из зеркальной пещеры. Они вышли. Или их вышвырнуло. Или стена, которую он сломал, сама вытолкнула их наружу, как выталкивает инородное тело живой организм — с болью, с кровью, с отчаянием, но с надеждой на исцеление.

— Мы снаружи, — сказала Ирис, проследив за его взглядом. — Ты сломал стену. Не знаю как. Не знаю зачем. Но ты её сломал. И нас не завалило. Это чудо. Или дар. Или просто везение.

Она помолчала, потом добавила тише, почти шёпотом, как будто боялась, что кто-то услышит:

— Или Наблюдатель решил, что мы ещё нужны.

II

Она помогла ему сесть, подсунув под спину свой изодранный плащ. Плащ был мокрым, холодным, пах дымом и кровью, но это было лучше, чем сидеть прямо на снегу. Эйнар прислонился спиной к скале — камень был шершавым, холодным, но живым. Не таким, как в пещере. Не зеркальным. Он чувствовал под пальцами каждую трещинку, каждый выступ, каждую впадину — и это было настоящим. Реальным. Не отражением.

Он закрыл глаза и сосредоточился на дыхании. Вдох — холодный воздух обжёг ноздри, горло, лёгкие. Выдох — пар растворился в сером небе, поднялся к скалам, рассеялся. Вдох — выдох. Ритм, который держал его в этом мире, не давал провалиться обратно, в пустоту, где нет ни времени, ни боли, ни надежды.

Дар внутри пульсировал — ровно, спокойно, в такт сердцу. Не видение — предчувствие. Что-то приближалось. Не опасность — неизбежность. То, что должно было случиться, независимо от того, хочет он этого или нет.

— Твоя рука, — сказала Ирис, беря его за запястье. — Дай посмотрю.

Она размотала повязку — осторожно, чтобы не повредить рану сильнее. Тряпица присохла к коже, и когда она отдирала её, края кожи отходили вместе с тканью — тонкие, розовые полоски, на которых ещё не успела образоваться корка. Кровь выступила сразу — алая, густая, но не обильная. Эйнар зашипел — беззвучно, потому что голоса всё ещё не было, — но не отстранился. Не мог. Или не хотел показывать слабость.

— Гноя почти нет, — сказала она, осматривая рану. — Красные полосы побледнели. Воспаление отступает. Это хорошо. Плохо то, что ты снова её открыл. Когда ты ломал стену — ты напрягал левую руку. Я видела. Ты не замечал, но я видела. Ты сжал кулак так, что костяшки побелели. И рана открылась.

Она достала из кармана маленькую глиняную плошку — ту самую, с мазью, пахнущую южными травами и чем-то ещё, сладковатым, приторным, почти тошнотворным. Откинула крышку — внутри осталось совсем немного, на донышке, тонкий слой, едва прикрывающий глину. Она зачерпнула мазь пальцем, начала втирать в рану. Пальцы её были холодными, но уверенными — она делала это сотни раз, на себе, на других, на тех, кто уже не мог за себя постоять.

— Мазь кончается, — сказал он. Вернее, попытался сказать. Вместо слов — только хрип, только шипение, только воздух, вырывающийся из горла со свистом.

Ирис подняла голову, посмотрела на него. В её глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками на белках, — он увидел понимание. Она умела читать по губам. Или просто чувствовала.

— Мазь почти кончилась, — сказала она, отвечая на его невысказанный вопрос. — Это плохо. Но мы уже вышли из зоны активного Распада. Здесь раны заживают быстрее. Даже без мази. Даже у тебя.

Она замотала руку новой тряпицей — оторвала от подола рубахи, той, что была под курткой. Рубаха была почти чистой, и на её фоне кровь казалась особенно яркой, почти чёрной. Она затянула узел, проверила, не слишком ли туго. Потом откинулась на скалу, закрыла глаза.

— Нам нужно идти, — сказала она. — Скоро здесь будет Серая Стрела. Он видел свет, когда рухнула стена. Он знает, что мы вышли. Он придёт.

— Пусть приходит, — подумал Эйнар. Сказать он не мог, но Ирис, должно быть, прочитала это по его лицу — по сжатым губам, по напряжённым скулам, по взгляду, в котором не было страха.

— Ты не боишься, — сказала она. — Это хорошо. Но глупо. Бояться нужно. Страх — это не слабость. Страх — это сигнал. Он говорит: «Будь осторожен, не расслабляйся, смотри в оба». Если не бояться совсем — можно пропустить удар. Тот самый, который будет последним.

Она открыла глаза, посмотрела на него. В её взгляде была не только усталость — там было что-то ещё. То, что он видел только раз в жизни: в глазах матери, когда она стояла у ворот Терновой Гривы и плакала, но не могла защитить. Отчаяние. И надежда. Вместе. Как огонь и вода, которые не смешиваются, но существуют рядом.

— Я боюсь, — сказал он беззвучно. Губы шевелились, но звука не было. Ирис поняла.

— Я знаю, — ответила она. — Я тоже. Но мы идём дальше. Потому что другого выхода нет.

III

Она помогла ему подняться, подставив плечо. Эйнар опёрся на неё — тяжело, почти всем весом. Левая рука болела, правая была занята луком, который он не выпустил даже когда падал. Ноги дрожали, колени подгибались, и он чувствовал, как земля уходит из-под ног, как будто он стоит не на камне, а на зыбком, ненадёжном льду, который вот-вот треснет и утянет его в чёрную, холодную воду.

— Держись, — сказала Ирис. — Я не дам тебе упасть.

Они пошли. Не на восток — вверх, по склону, туда, где скалы были выше, а расщелины — уже. Ирис выбрала этот путь не случайно: в узких проходах Серой Стреле будет труднее их преследовать — он не сможет обойти, не сможет окружить, не сможет стрелять из арбалета на дальность. Только в ближнем бою. А в ближнем бою у них были нож и посох. И отчаяние. И друг друг.

Они шли медленно, останавливаясь каждые несколько шагов, чтобы перевести дух. Эйнар дышал тяжело, с присвистом, и этот свист казался ему неестественно громким в тишине, как крик, как выстрел, как треск ломающейся кости. Но вокруг никого не было — только камни, только снег, только серое, пустое небо.

Эйнар смотрел под ноги, чтобы не споткнуться, и думал о том, что этот день — четвёртый или пятый с тех пор, как они встретились, — был самым длинным в его жизни. Убийство человека на поляне. Встреча с Ирис. Видение в пещере со слюдяной стеной, где он увидел конец всего. Погоня через прах и пустоту. Тени, которые не подчиняются свету. Всё это смешалось в одно — тяжёлое, липкое, как смола, — и давило на плечи, на затылок, на сердце.

Он думал о Наблюдателе — лице без лица, которое смотрело на него из слюдяной стены. О том, что этот Наблюдатель, может быть, видел всё. Каждое его падение, каждую смерть, которую он не смог предотвратить, каждую ночь, когда он сидел у печи и смотрел на огонь, боясь закрыть глаза, потому что за веками — отражения. И может быть, Наблюдатель не осуждал его. Может быть, он просто... запоминал. Как запоминают старые письмена, которые никто уже не может прочитать, но выбрасывать жалко.

— Здесь, — сказала Ирис, когда они нашли небольшое углубление между двумя каменными глыбами.

Углубление было узким, тёмным, но сухим — снег сюда почти не задувало, и ветер гулял не так сильно, как на открытом месте. Внутри можно было сидеть, прижавшись спиной к стене, вытянув ноги, и не мёрзнуть. По крайней мере, не так сильно.

Она помогла ему опуститься на землю, села рядом. Вытянула ноги — левую, раненую, осторожно, чтобы не потревожить повязку, — и закрыла глаза. Не спала — отдыхала. Набиралась сил. Её дыхание было ровным, но неглубоким — она не расслаблялась, даже когда закрывала глаза. В Ордене, наверное, учили не расслабляться никогда. Даже во сне. Даже когда кажется, что опасность миновала.

Эйнар сидел, глядя на свои руки, и пытался понять, что с ним случилось в пещере. Он помнил слюдяную стену. Помнил отражения — тысячи, десятки тысяч отражений, в которых он видел себя: мёртвого, живого, старого, молодого, ребёнка, старика, человека и нечеловека. Помнил, как смотрел в своё отражение и видел не себя — пустоту. Помнил, как дар внутри него дёрнулся, забился, как зверь, которого душат, и как он — он сам, Эйнар, — заставил этот дар подчиниться.

Или не заставил. Или дар сам решил, что пора остановиться. Он не знал. И, наверное, не узнает никогда.

IV

Ирис уснула первой — усталость сломила её, и она провалилась в сон, сидя, прислонившись к стене, сжимая в руке посох. Её дыхание стало ровным, глубоким, почти беззвучным. Иногда она вздрагивала во сне — может, видела что-то, может, просто замерзала. Эйнар накинул на неё свой плащ — тот самый, старый, драный, который он носил десять лет. Плащ был мокрым, холодным, пах дымом и кровью, но он был тёплым. По крайней мере, теплее, чем ничего.