Светлана Дроздова – Легенда о Зеркальном Королевстве. Книга 2 (страница 12)

— А если умрём?

— Тогда мы умрём вместе. Это не так страшно, как умирать одному.

Она произнесла это спокойно, как о погоде. Без пафоса, без обещаний. Просто факт. Эйнар смотрел на неё и думал: «Она права. Умирать одному страшно. Я знаю. Я почти умер один — там, в хижине, когда дар показал мне мою смерть. Я лежал на лежанке и смотрел в потолок, и мне казалось, что я уже умер, а тело ещё не поняло этого. И рядом никого не было. Только стены. Только печь. Только ведро с водой, накрытое тряпкой».

— Идём, — сказал он.

Они пошли дальше.

Часть третья: Первое слово

VIII

Они спустились с холма и вышли на равнину. Равнина была серой, пустой, без единого деревца, без единого куста, без единого камня, за которым можно было бы спрятаться. Только трава — жёсткая, колючая, по колено, — которая шелестела под ногами, как старая, высохшая бумага. Только ветер. Ветер дул с востока, принося запах сухой земли и чего-то ещё — влаги, жизни, надежды.

Эйнар остановился, прислушался. Дар внутри пульсировал — ровно, спокойно, в такт сердцу. Не видение — предчувствие. Что-то впереди. Кто-то. Живой. Или не живой. Он не знал.

— Там, — сказал он, показывая на восток.

Ирис посмотрела туда, куда он указывал. Горизонт был ровным, как струна, — ни холмов, ни деревьев, ни даже облаков. Только серая, выжженная земля и такое же серое, пустое небо.

— Ничего, — сказала она.

— Там что-то есть, — ответил он. — Я чувствую.

— Дар?

— Не знаю. Может, просто надеждой.

Она посмотрела на него долго, изучающе. Потом кивнула.

— Тогда идём туда.

Они пошли на восток.

IX

Они шли до тех пор, пока солнце (бледное, почти белое пятно за пеленой облаков) не поднялось на высоту трёх копий. Ирис остановилась первой — не потому, что устала, а потому, что заметила что-то вдали. Эйнар проследил за её взглядом и увидел.

Человек. Один. Стоял на невысоком холме, в полумиле от них. Серый плащ, капюшон, надвинутый на лицо. Не двигался. Просто стоял и смотрел. Его фигура была неподвижной, как изваяние, и в этой неподвижности было что-то неестественное — не спокойствие статуи, а терпение хищника, который знает, что добыча сама придёт к нему.

— Серая Стрела, — сказала Ирис. — Он ждёт.

— Чего? — спросил Эйнар.

— Нас. Или подмоги. Или того, что мы устанем и сделаем ошибку.

— Мы не сделаем.

— Я знаю. Но он не знает.

Человек на холме не шелохнулся. Только плащ колыхался на ветру — серый, как пепел, как прах, как небо над головой. Эйнар смотрел на него, и в затылке пульсировало — дар просыпался. Не видение — предчувствие. Тяжёлое, липкое, как смола.

— Идём, — сказала Ирис. — Не смотри на него. Он хочет, чтобы мы смотрели. Чтобы боялись.

— Я не боюсь, — ответил Эйнар. — Я злюсь.

Он сделал шаг вперёд, потом второй, третий. Ирис шла за ним, и её хромота стала почти незаметной — адреналин заглушал боль, заставлял тело работать на пределе. Человек на холме стоял неподвижно. Он не стрелял. Не кричал. Не звал подмогу. Просто смотрел.

Эйнар остановился, когда до холма оставалось шагов двести. Он поднял лук, натянул тетиву. Стрела легла на ложбинку, тетива загудела — низко, глухо, как больной орган. Дар внутри пульсировал, показывая траекторию — стрела уйдёт влево, если он выстрелит сейчас. Нужно подождать. Ещё секунду. Ещё две. Пока ветер не стихнет.

Он ждал. Человек на холме не двигался.

— Не стреляй, — сказала Ирис. — Он слишком далеко. Ты промахнёшься.

— Я не промахнусь, — ответил он. — Я никогда не промахиваюсь.

Но он опустил лук. Не потому, что боялся промахнуться. Потому что понял: этот человек не враг. Он — инструмент. Орудие. Такое же, как нож или арбалет. У него нет злобы, нет ненависти, нет даже цели. Есть только приказ. И он выполняет его.

— Идём, — сказала Ирис. — Не смотри на него.

Они пошли дальше, обходя холм стороной. Человек в сером плаще не преследовал их. Он просто стоял и смотрел, пока они не скрылись за гребнем следующей возвышенности.

X

Они нашли убежище в небольшом овраге, поросшем жёсткой, колючей травой. Овраг был неглубоким, но достаточно широким, чтобы в нём можно было сидеть, не высовываясь. Эйнар опустился на землю, прислонился спиной к склону. Земля была холодной, влажной, пахла прелью и чем-то ещё — может, гнилью, может, просто старостью. Ирис села рядом, положив посох на колени.

— Он не пойдёт за нами, — сказала она. — Пока. Он будет ждать, когда мы выйдем на открытое место. Там он и нападёт.

— Когда мы выйдем? — спросил Эйнар.

— Завтра, — ответила она. — Или послезавтра. Когда кончатся скалы и начнётся пустошь. Там негде будет спрятаться. Там он и ударит.

— Мы убьём его, — сказал Эйнар. Голос его был твёрдым, без хрипа.

Ирис посмотрела на него. В её глазах — усталость, надежда, страх. Всё вместе.

— Да, — сказала она. — Мы убьём его. Или он убьёт нас. Но мы попробуем.

Она помолчала, потом добавила тише:

— Твой голос возвращается. Это хорошо. Очень хорошо.

— Я знаю, — ответил он.

XI

Они сидели в овраге до темноты, не разводя костра — боялись, что дым привлечёт Серую Стрелу. Эйнар повторял слова — шёпотом, беззвучно, одними губами. «Я. Ты. Мы. Они. Идти. Стоять. Спать. Есть. Жить. Умирать. Надеяться. Бояться». С каждым разом слова давались легче, связки слушались лучше, хрип становился тише.

Он вспоминал свою жизнь. Хижину в лесу, где он прожил десять лет. Печь, которая трескалась каждую зиму, и он замазывал трещины глиной, смешанной с золой. Ведро с водой, накрытое тряпкой, чтобы не отражало. Обсидиановый нож, который он выточил из камня, найденного в русле пересохшего ручья. Сапоги отца, которые были велики, но держали тепло.

Он вспоминал людей. Мать, которая плакала, но не защитила. Отца, который молчал, но любил. Хельгу, которая дала ему немоту, но дала и шанс. Бранна, который изгнал его, но не убил. Мальчишку с рогаткой, который протянул кусок хлеба.

Он вспоминал смерти. Торкеля, который утонул в проруби. Псов, которые рвали тела у ворот. Человека с ножом, которого он убил на поляне. Арбалетчика, которого он убил в каменной ловушке.

И он понял: он не жалеет. Он не жалеет ни о чём. Ни об убийствах, ни о видениях, ни о страхе, который преследовал его всю жизнь. Потому что всё это — часть его. Как дар. Как проклятие. Как голос, который возвращается.

— Ирис, — сказал он.

— Что? — спросила она, не открывая глаз.

— Спасибо.

— За что?

— За то, что не бросила. Там, в пещере.

Она открыла глаза, посмотрела на него. В её взгляде не было благодарности — только усталость. Но в этой усталости было что-то тёплое, почти живое.

— Ты бы не бросил меня, — сказала она. — Я не бросила тебя. Мы квиты.

Она усмехнулась — на этот раз почти без горечи. В уголках её губ что-то дрогнуло — не улыбка, но намёк на неё. Эйнар смотрел на неё и думал: «Мы похожи. Оба изгои. Оба проклятые. Оба не умеем просить помощи и не показываем слабость. Может, поэтому мы встретились. Может, поэтому мы идём вместе. Может, это — не случайность, а судьба».

Он не верил в судьбу. Но сейчас ему хотелось в неё верить.

Часть четвёртая: Крик в пустоте

XII