Светлана Дроздова – Легенда о Зеркальном Королевстве. Книга 2 (страница 14)

Эйнар сжал лук сильнее. Дар внутри пульсировал — не видение, предчувствие. Что-то начиналось. Что-то, что было больше, чем погоня. Больше, чем Распад. Больше, чем они сами.

— Идём, — сказал он.

Они пошли на восток, на крик.

КОНЕЦ ГЛАВЫ 18

ГЛАВА 19. КАРТА ПУСТОТЫ

---

Часть первая: Тишина после крика

I

Он проснулся от того, что крик не повторился.

Эйнар лежал на спине, глядя в серое, пустое небо, и слушал. Тишина была такой плотной, что, казалось, её можно было резать ножом — тем самым, обсидиановым, чёрным, который лежал у него на поясе, в ножнах из берёсты. Но эта тишина была не той, к которой он привык за десять лет одиночества. Не той, пустой и давящей, которая заставляет говорить со стенами, чтобы не сойти с ума. Другая. Живая. Тишина, в которой кто-то присутствовал, но не говорил.

Вчерашний крик — тот самый, далёкий, звериный, нечеловеческий, — не повторялся. Он оборвался внезапно, как обрывается струна на старых гуслях, когда пальцы музыканта застывают в последнем аккорде. И после этого обрыва осталось только эхо — тонкое, высокое, почти неслышное, которое вибрировало в воздухе, в камнях, в его собственных костях. Эйнар чувствовал эту вибрацию зубами, затылком, самой глубиной, где жил его дар.

Дар молчал. Не пульсировал, не требовал отражений, не показывал картинок. Он просто был — как второе сердце, которое замерло в ожидании, не решаясь сделать следующий удар.

Ирис сидела в трёх шагах от него, на корточках, низко склонившись над землёй. Её изодранный, тёмно-синий плащ с серебряной нитью свисал с плеч, как сброшенная змеиная кожа, и ветер шевелил его края, поднимая мелкую, серую пыль. Она не смотрела на него. Она смотрела на землю. И в этом взгляде было что-то, чего Эйнар не видел раньше: не страх, не любопытство, а глубокая, почти болезненная сосредоточенность человека, который ищет след там, где следов быть не может.

Он сел, опираясь на здоровую руку. Левая рука, перевязанная, опухшая, всё ещё болела, но боль стала тупой, привычной — такой, с которой можно жить, если не обращать внимания. Он пошевелил пальцами — отозвалось ноющей пульсацией, но пальцы гнулись. Хорошо. Значит, рука не отсохнет. Значит, он сможет стрелять, если понадобится.

— Ты не спал? — спросил он. Голос его был хриплым, низким, почти чужим — таким, каким он стал после настойки немоты, после видений, после всего, что случилось в зеркальной пещере. Но он был. Он мог говорить. Это было главным.

Ирис не ответила. Только подняла голову и посмотрела на него — мельком, на секунду, и снова опустила глаза к земле. Её лицо было бледным, почти прозрачным в этом сером, утреннем свете. Под глазами залегли глубокие тени — следы бессонных ночей, бесконечных переходов, бесконечной боли. Губы потрескались, в уголках запеклась кровь. На левой щеке всё ещё виднелась тонкая, серебристая полоска — след от ножа, который почти затянулся, но оставил после себя странный, светящийся шрам.

— Здесь что-то прошло, — сказала она наконец. Голос её был ровным, почти безразличным, но в нём слышались новые нотки — не страх, не усталость, а что-то другое, похожее на недоумение. — Ночью. Пока ты спал.

Эйнар поднялся, отряхнул колени. Снега здесь не было — только серая, жёсткая трава, которая хрустела под сапогами, как старая, высохшая бумага, да мелкие камни, покрытые слоем маслянистой пыли. Он подошёл к Ирис, остановился рядом, посмотрел вниз.

След был странным. Не как у зверя — не когти, не лапы. И не как у человека — не сапоги, не босые ступни. Что-то среднее. Длинная, широкая борозда, будто кто-то тащил по земле тяжёлое, волокущееся тело, оставляя за собой ровную, приглаженную полосу. И по краям этой борозды — мелкие, частые вмятины, похожие на отпечатки пальцев, только пальцы были слишком длинными, слишком тонкими, слишком нечеловеческими.

— Что это? — спросил он.

— Не знаю, — ответила Ирис. Она выпрямилась, опираясь на посох. Её левая нога, та, что попала в капкан, болела — она поморщилась, но не застонала. — Ночью я проснулась от того, что земля дрожала. Не сильно — едва заметно, как будто кто-то очень тяжёлый шёл где-то далеко. А потом увидела это.

Она кивнула на след, и в её глазах мелькнуло то холодное, насторожённое выражение, которое Эйнар уже начинал узнавать. Выражение хищника, который чувствует запах крови, но не знает, чья она — чужая или его собственная.

— Оно прошло в двадцати шагах от нас, — продолжала она. — Не заметило. Или не захотело замечать. Или ему было всё равно.

— Оно? — переспросил Эйнар. — Ты знаешь, что это?

— Нет. Но это не зверь. И не человек. И не тварь из Распада, которых я видела раньше. Что-то другое. Старое. Очень старое. И очень... пустое.

Она замолчала, глядя на след. Эйнар смотрел туда же, и внутри, под рёбрами, дар шевельнулся — не проснулся, но потянулся, как сытый зверь, который не хочет охотиться, но не может отказаться от запаха крови. В затылке заныло, в висках запульсировало. И запах — тот самый, сладковато-металлический, который появлялся перед видением, — защекотал ноздри.

Но видение не пришло. Только пустота. Только тишина. Только этот странный след, уходящий на восток, туда, где горизонт был ровным, как струна, — ни холмов, ни деревьев, ни даже облаков. Только серая, выжженная земля и такое же серое, пустое небо.

II

— Дар боится этого места, — сказала Ирис, когда они вернулись в своё убежище — небольшое углубление между двумя каменными глыбами, где можно было сидеть, не высовываясь. — Или уважает. Или просто ничего не может здесь показать, потому что здесь нет будущего, которое можно увидеть.

Она сидела, прислонившись спиной к холодному, шершавому камню, и растирала левую ногу ниже колена — там, где рана всё ещё болела, несмотря на быстрое исцеление. Её пальцы были тонкими, бледными, с обломанными ногтями, и на каждом суставе чернели мелкие трещинки — следы холода, усталости, отчаяния.

Эйнар сидел напротив, положив лук на колени, и смотрел на неё. Он думал о том, что этот день — пятый или шестой с тех пор, как они встретились, — был самым странным в его жизни. Не самым страшным, не самым болезненным — самым странным. Потому что он не знал, что будет дальше. Не видел. Дар молчал. И это молчание было страшнее любого видения.

— Раньше дар показывал мне смерть, — сказал он. — Всегда. Даже когда я не хотел. Даже когда закрывал глаза. Даже когда завешивал все зеркала тряпками. А здесь — тишина. Как будто смерти нет. Или она уже случилась, и показывать нечего.

Ирис подняла голову, посмотрела на него. В её тёмных, глубоко запавших глазах отражалось серое небо — пустое, бесконечное, равнодушное.

— Может, здесь будущее неотличимо от прошлого, — сказала она. — Или прошлого не осталось. Или осталось так много, что дар не знает, за что хвататься. В Ордене говорили: чем ближе к центру Распада, тем слабее связь между причиной и следствием. Сначала исчезают отражения. Потом — время перестаёт быть линейным. А потом... — она запнулась, подбирая слово, — ...потом исчезает сама возможность выбора. Всё, что могло случиться, уже случилось. Или не случилось никогда.

Она произнесла это спокойно, как о погоде. Без страха, без надежды. Просто констатировала факт. Эйнар знал, что она права. Но внутри, под рёбрами, что-то сопротивлялось — не дар, та часть его, которая десять лет назад вытащила тонущего мальчика из проруби, та часть, которая предупреждала деревню о псах, та часть, которая спасла Ирис. Часть, которая отказывалась верить, что выбор исчез.

— Тогда мы сами создадим будущее, — сказал он. — Или сами выберем, каким ему быть. Дар не нужен. У нас есть ноги, чтобы идти. И руки, чтобы держать оружие. И глаза, чтобы видеть дорогу.

Ирис усмехнулась — криво, одними губами, без улыбки. Но в уголках её губ что-то дрогнуло. Не улыбка. Тень улыбки. Или намёк на неё.

— Ты говоришь, как мой учитель в Ордене, — сказала она. — Он тоже говорил: «Воля сильнее дара. Выбирай — и иди». Он умер через месяц. Его убили те, кто не хотел выбирать. Или не мог.

— Я не умру, — сказал Эйнар. — И ты не умрёшь. Мы пройдём.

Она не ответила. Только кивнула и закрыла глаза.

III

Через час, когда небо на востоке начало светлеть бледной, болезненной желтизной, они вышли из убежища. Эйнар шёл первым, Ирис — за ним, опираясь на посох. Они не разговаривали — берегли силы. Только дыхание — хриплое, частое, с присвистом, — нарушало тишину.

Эйнар думал о том, что вчерашний крик, тот самый, далёкий, звериный, нечеловеческий, был не просто криком. Это был сигнал. Предупреждение. Или приглашение. Он не знал. Но чувствовал: что-то изменилось. Не в мире — в нём. Дар молчал, и в этом молчании он слышал себя. Свои мысли. Свои страхи. Свои надежды. Те, которые он прятал за стенами хижины, за завешенными тряпками зеркалами, за десятилетиями одиночества.

Он вспомнил, как мать учила его слушать тишину.

«Тишина не пуста, — говорила она. — Тишина полна звуков, которые ты не слышишь, потому что привык к ним. Дыхание леса. Шёпот травы. Память камней. Если научишься слушать — услышишь всё. И тогда не надо будет смотреть в отражения».

Тогда он не понимал. Думал, что мать говорит о чем-то далёком, неважном, о том, что не имеет отношения к его проклятию. Теперь он знал: она говорила о том же, о чём он думал сейчас. О тишине, в которой нет смерти. О тишине, в которой есть только жизнь. Та самая тишина, которую он искал десять лет, но не мог найти, потому что боялся.