Светлана Дроздова – Легенда о Зеркальном Королевстве. Книга 2 (страница 15)

— Ты слышишь? — спросила Ирис, когда они остановились передохнуть у подножия невысокого холма.

— Что? — спросил он, прислушиваясь.

— Тишину. Она изменилась. Стала... тяжелее. Как перед грозой, только грозы не будет.

Он прислушался. Действительно — тишина была не такой, как утром. Плотнее. Вязче. Как будто кто-то натянул невидимую струну между землёй и небом и теперь ждал, когда она лопнет.

— Мы близко, — сказал он. — К чему-то. Не знаю к чему.

— К границе, — ответила Ирис. — Между прахом и тем, что за ним. В Ордене говорили: когда подходишь к Ничейным землям, время замедляется. А потом останавливается. И ты чувствуешь это костями. Я чувствую.

Она замолчала. Эйнар смотрел на восток, туда, где горизонт был ровным, как струна, и чувствовал то же самое. Кости ныли. Не от холода — от присутствия. Чего-то огромного, невидимого, древнего, что лежало там, за холмами, и ждало.

— Идём, — сказал он. — Не будем ждать.

Они пошли дальше.

---

Часть вторая: Выход к границе

IV

Они шли до тех пор, пока трава под ногами не исчезла.

Сначала она стала реже, жёстче, ниже. Потом — превратилась в редкие, чахлые пучки, торчащие из земли, как седые волосы из старческой головы. Потом исчезла вовсе. Осталась только земля — серая, ровная, покрытая тонким слоем маслянистой пыли, которая не искрилась, не блестела, не отражала даже слабый, утренний свет.

Эйнар остановился, опустился на корточки, провёл пальцем по земле. Пыль была холодной — не просто холодной, а абсолютно холодной, как будто никогда не касалась солнца. И гладкой — слишком гладкой для земли. Пальцы скользили, не встречая сопротивления. Пыль не осыпалась, не прилипала к коже — просто лежала, ровная и неподвижная, как застывшая вода.

— Прах, — сказал он. — Как там, у русла мёртвой реки.

— Но другой, — ответила Ирис, опускаясь рядом. — Там прах был мёртвым. А этот... спит. Или ждёт.

Она провела рукой по земле — и отдёрнула пальцы, как от ожога. На её ладони остался серый, маслянистый след, который не стирался, даже когда она потёрла пальцы о плащ.

— Он живой, — сказала она тихо, почти шёпотом. — Я чувствую. Под ним — что-то. Дышит. Или помнит. Или просто есть.

Эйнар смотрел на свои руки. Правую — здоровую, левую — перевязанную. Пальцы левой руки всё ещё болели, но уже не так сильно — мазь Ирис и его травы сделали своё дело. Он пошевелил ими — отозвалось тупой, ноющей пульсацией, но пальцы гнулись. Хорошо.

Он поднял голову и посмотрел вперёд. Горизонт был ровным, как струна, — ни холмов, ни деревьев, ни даже облаков. Только серая, выжженная земля и такое же серое, пустое небо. И среди этой пустоты — осколки. Мелкие, острые, разбросанные по земле, как зубы вымершего зверя, как осколки разбитого зеркала.

— Что это? — спросил он, показывая на ближайший осколок.

Ирис подошла ближе, нагнулась, рассмотрела. Осколок был маленьким — с ноготь большого пальца, не больше. Прозрачным, с радужными переливами на гранях, как старый, потускневший хрусталь. Внутри, в глубине, что-то мерцало — не свет, не тень, а память. Образы, которые мелькали и исчезали, не успевая сложиться в картинку.

— Стекло, — сказала она. — Не простое. Зеркальное. Очень древнее.

Она протянула руку, чтобы взять осколок, но Эйнар схватил её за запястье.

— Не трогай, — сказал он. — Это опасно.

— Чем?

— Не знаю. Но дар... он чувствует это. Как будто смотрит на меня изнутри. Не хочет, чтобы я приближался.

Она убрала руку, отступила на шаг. Осколок лежал на земле, мерцая в сером свете, и в его глубине, в самой глубине, Эйнару показалось, что он увидел лицо. Не своё — чужое. Гладкое, бледное, без черт. Наблюдатель.

Он отвернулся, сжал кулаки. Дар внутри пульсировал — не видение, предчувствие. Тяжёлое, липкое, как смола.

— Нам нужно идти, — сказал он. — Отсюда. Быстро.

Они пошли дальше, обходя осколки стороной, стараясь не смотреть на них. Но осколков становилось всё больше — сначала редкие, разбросанные, потом густые, как щебень на старой дороге, потом — сплошное поле битого стекла, которое хрустело под ногами, даже когда они ступали осторожно, почти не касаясь земли.

V

— Чешуя дракона, — сказала Ирис, когда они остановились передохнуть на небольшом, ровном участке, где осколков было меньше. — Так в Ордене называли такие места.

Она сидела на камне, вытянув ноги, и растирала левую ступню — там, где сквозь портянки проступила кровь. Острый осколок, который она не заметила, прорезал подошву, и теперь рана саднила, напоминая о себе при каждом шаге.

— Чешуя дракона? — переспросил Эйнар, присаживаясь рядом.

— Легенда, — ответила она. — Говорят, в начале времён было огромное зеркало. Не такое, как сейчас — маленькие, мутные, которые показывают только лица и стены. Другое. Первозеркало. В нём отражался весь мир. Каждое дерево, каждая гора, каждый человек. А потом первозеркало разбилось. Не само — его разбили. И осколки разлетелись по всему миру, и каждый осколок хранит память о том, что отражал. Или о том, что никогда не отражал.

— Кто разбил? — спросил он.

— Не знаю. Боги. Люди. Время. Или само зеркало не выдержало тяжести отражений и треснуло. В Ордене говорили по-разному. Но все сходились в одном: осколки опасны. Они показывают не то, что есть, а то, что могло бы быть. Или то, чего никогда не было. Или то, что было, но забылось.

Она помолчала, глядя на осколки, которые сверкали на солнце — бледном, почти белом пятне за пеленой облаков, — как тысячи маленьких, злых глаз.

— Мой учитель говорил: «Никогда не смотри в осколки первозеркала. Они украдут твоё отражение. А без отражения ты станешь никем. Тенью. Памятью о себе». Он умер через месяц. Его нашли в комнате, полной осколков. Он смотрел в них и не мог отвести взгляд. Глаза у него были открыты, но не видели. Или видели слишком много.

Эйнар смотрел на осколки и чувствовал, как дар внутри него затихает — не успокаивается, а замирает, прислушивается, как зверь, который чует добычу, но не решается вылезти из норы. Он не смотрел в осколки. Он смотрел мимо — на землю, на небо, на Ирис. Но краем глаза, краем сознания, он всё равно видел их мерцание. И в этом мерцании, в этом далёком, холодном свете, ему чудились образы. Лица. Тени. Смерти, которые не случились. Жизни, которые не начались.

— Нам нужно пройти через это поле, — сказал он. — Другого пути нет.

Ирис поднялась, опираясь на посох. Нога болела — она поморщилась, но не застонала.

— Тогда идём. Но не смотри вниз. Смотри только на меня. Или на небо. Или куда угодно, только не на осколки.

Она протянула ему руку — не за рукав, за пальцы, холодные, дрожащие. Он сжал их, и они пошли.

VI

Он шёл с закрытыми глазами.

Это было странное, почти невыносимое ощущение — идти, не видя дороги, доверяя только её голосу, её пальцам, которые сжимали его руку и вели вперёд, между осколками, которые хрустели под ногами, как битое стекло, как старые, рассыпающиеся кости. Эйнар не открывал глаз. Боялся. Не того, что увидит свою смерть — к этому он привык. Боялся, что увидит её смерть. Или то, что будет после. Или то, чего никогда не было, но могло бы быть, если бы он выбрал другой путь.

— Левей, — говорила Ирис. — На шаг. Хорошо. Теперь прямо. Не останавливайся.

Она вела его, и в её голосе слышалось напряжение — не страх, не усталость, а то холодное, спокойное внимание, которое бывает у хищника, когда он ведёт слепого детёныша через опасное место. Она не ошибалась. Она не могла ошибиться. Потому что если она ошибётся — они оба умрут.

— Что ты видишь? — спросил он, когда они остановились передохнуть.

— Осколки, — ответила она. — Много осколков. Они везде. На земле, в воздухе, даже в небе. Как будто кто-то разбил гигантское зеркало и не стал убирать осколки. Они висят в пустоте и ждут.

— Чего?

— Не знаю. Может, того, кто посмотрит в них. Или того, кто забудет закрыть глаза.

Она помолчала, потом добавила тише:

— В одном осколке я видела тебя. Не таким, как сейчас. Старым. Седой волосы, сгорбленная спина, лицо в морщинах. Ты стоял на поляне, и вокруг тебя кружили вороны. Ты не боялся. Ты улыбался.

Эйнар открыл глаза. Осколки вокруг сверкали — тысячи, десятки тысяч маленьких, злых глаз, которые смотрели на него со всех сторон, отражали его лицо, его страх, его надежду. Он не смотрел в них. Он смотрел на Ирис.

— Это был я? — спросил он.

— Не знаю, — ответила она. — Может, да. Может, нет. Осколки показывают не будущее. Они показывают возможности. То, что могло бы случиться, если бы ты выбрал другой путь. Или если бы кто-то другой выбрал за тебя.

Она замолчала, потом взяла его за руку и повела дальше.

---

Часть третья: Карта

VII

Поле осколков кончилось внезапно, как обрывается сон, когда кто-то трясёт тебя за плечо и говорит: «Проснись. Всё кончилось».